Мне пришло в голову, что с погоней пора заканчивать. Я добавил ногам прыти, дистанция между мною и неизвестным в сером пальто сократилась до пяти шагов. Впереди угрюмо чернела следующая подворотня, а сбоку, застя тусклый свет из окон, вымахала пара тополей, шебуршавших голыми ветками.
Пока я раздумывал, как мне прижать кучерявого, тот вдруг сам резко развернулся — кудри торчат, глаза навыкате, полные губы трясутся.
— Что вам надо? — взвизгнул он. — Чего вы за мной ходите? Я милицию… — тут его голос пресекся.
— Узнал? — усмехнулся я. — У меня, знаешь ли, куда больше оснований задавать вопросы. На кого работаешь? Ну⁈
Мой ли напор подействовал, или кучерявый исчерпал лимит стойкости, а только в его визгливом голосе ясно прорезались скулящие нотки.
— Я ничего… Ни на кого… Да вы что⁈ Это всё он!
— Кто — он? — холодно надавил я.
— «Пастор»! — выпалила тварь дрожащая. — Это погоняло такое! Ну, как бы псевдоним…
— Ага… Так это с ним ты пил в «Неве»?
Большие коровьи глаза кучерявого округлились еще больше, в них разгорался чадный огонь паники, а за гладким лбом наверняка билась истеричная думка: «Они всё знают!»
— Да! Да! — пылко выдохнул допрашиваемый. — Он…
— Как зовут «Пастора»?
— Не знаю я! Честное слово, не знаю! Меня с ним Алик познакомил! Он знает, а я…
— Алик? — я небрежно вскинул бровь. — Чернявый? На «Москвиче» светло-салатного цвета?
— Да! Да, это он!
— Как зовут? — вздохнул я, примеряя образ «доброго полицейского».
— Алика? — пролепетал кучерявый.
— Тебя.
— А… Аркадий!
— И о чем же ты, Аркаша, беседовал с «Пастором»?
Мой лохматый визави как будто застеснялся, закряхтел:
— Ну-у… Он похвалил нас с Аликом за… Ну, что мы следили за вами… И сказал, что не надо больше «наблюдать за объектом» — так он выразился… Я, конечно, обрадовался, что не надо! А он потом еще, после третьей, добавил, что вы слишком известны и слежка может привлечь внимание органов… И что он потом еще обратится ко мне — через Алика…
— А почему ты, вообще, согласился… м-м… наблюдать за объектом? Идея? Деньги?
— Да не… — поежился Аркадий. — Просто… «Пастор» обещал помочь…
Внезапно он смолк, а круглое лицо перекосилось от ужаса. В следующее мгновенье хлопнул выстрел — и между выпученных Аркашиных глаз как будто раскрылся третий — черный, мерзкий, пугающий. Мертвое тело повалилось кулем, а совсем рядом со мною проехал «Москвич» светло-салатного цвета.
Кто сидел за рулем, я не видел, а вот на переднем сиденье развалился благообразный «Пастор» — он плавными рывками вертел ручку, поднимая стекло, и смотрел на меня. Молча.
Его холодное, бесстрастное лицо не выражало угрозы, но в черные, немигающие глаза лучше было не заглядывать.
На поднятое стекло лег блик, и «Москвич» не спеша окунулся в темень арки. Я отмер.
«Занавес, — проклюнулась мысль в опустевшей голове. — Как в театре… Спектакль окончен? Или — антракт?..»
Глава 4
Понедельник, 16 апреля. День
Ленинград, проспект Огородникова
К выходным Нева очистилась, вынося лишь стылое крошево шуги. Лёд болезненного изжелта-серого оттенка, набухший с марта, сошел весь — речные волны открылись солнцу и выглядели удивительно синими, отражая глубину ясного неба.
А вчера, похоже, тронулись льдины с Ладоги — уж больно белы. Они наплывали на зыбкие отражения Петропавловки, тщетно пытаясь стереть их с глади вод. Но вот задул холодный, пронизывающий ветер, пуская рябь по реке, и опрокинутый золоченый шпиль рассыпался на спутанные пиксели…
Я меланхолически пересек кабинет Чернобурки, пустой и скучный, не выходя на берег яви из мутного потока сознания.
…Всегда любил созерцать ледоход. Глядишь на сплав студеных глыб — хрустально-прозрачных или чуть просвечивающих, как будто бы из замерзшего молока — и цепенеешь, погружаясь в медлительные думы, возносясь до предвечной выси…
«Тебе бы только от земного отрешаться… А ты выгляни в окно! — мигнула ехидная мыслишка, но ее тут же перебила другая, скользнув скорбной тенью: — А зачем?..»
Дотянуться взглядом до деревьев, что жмутся подальности, скучившись на пятачке сквера? Но их черные, кривые ветви мреют в зеленистой дымке, обещая скорый шелест. Какой уж тут минор…
Упершись в подоконник ладонями, я задрал плечи и чуть сгорбился — моя любимая поза в моменты упадка сил и увяданья чувств. Осталось только лбом уткнуться в стекло, да скосить глаза на бурые плети прошлогодних цветов, почивших на райкомовских клумбах…
«Ага, и взрыднуть!»
Глухо вздохнула дверь, впуская озабоченного Минцева, и закрылась с отчетливым щелчком. Сегодня Георгий Викторович вырядился в стиле, неподобающем присутственному месту — он щеголял в индийских джинсах «Авис» и в пижонской кожаной курточке поверх выглаженной рубашки.
Ему бы еще усы сбрить — вылитый Ален Делон в роли «злого полицейского».
— Всё нормально, Андрей! — быстро сказал подполковник, взмахивая бумагами, зажатыми в крепких пальцах. Желтоватые листы сухо зашуршали. — Оч-чень, очень хорошо, что ты сразу позвонил! Вечером в субботу опера работали в том дворе, и ничего толком сказать не могли, мычали только… Видать, стеснялись послать меня далеко и надолго, чтобы не мешал! А вчера сами позвонили. Есть там один такой прыткий… Любит, когда его не Василием кличут, а Василём. Ну, мне не трудно, хе-хе… Короче! — мигом посерьезнел куратор. — Следаки опросили всех, кого можно, но нашли всего четверых свидетелей. Остальные жильцы смотрели третью серию какого-то польского фильма. Да и эти четверо… Одна старушка приметила «Москвич». Еще двое пенсионеров курили в форточку, и видели ту же машину. А четвертый, хоть и видел лежавшего под деревом, но принял его за пьяного. Он, собственно, и позвонил участковому… Ну, и завертелось… дознание с расследованием. Так что будь спокоен — тебя никто не видел!
— Никто, кроме «Пастора», — вытолкнул я, испытывая одновременно и облегчение, и тревогу.
— Сейчас я тебе вторую серию расскажу… этого детектива! — усмехнулся Минцев, знакомо поводя головой. — В общем, перетолковали мы с Василём, и я ему выложил кой-какую информацию — о «Пасторе», об Аркаше с Аликом, о… А