— Вник! — кивнул Брюквин чубатой головой. — Такие все подкованные… Вот только один директор мало чего добьется. А будут наши рабочие, даже победители соцсоревнования, вкалывать, как их американские коллеги? Или как японцы? Или немцы?
— Так ведь новые условия — для всех! — не выдержала Яся. — Захотят прилично получать — и будут вкалывать!
— А если не захотят? — с интересом спросил Виталя.
— Если бы я был директором, — моя усмешка вышла в меру язвительной, — то первым делом уволил бы прогульщиков и бракоделов. Возможно, сократил бы штат… Если с работой справляются двое, то зачем держать десять человек? Зачем платить зарплату заводской сборной, если те футболисты или хоккеисты появляются в цеху лишь пятого и двадцатого?
Брюквин расплылся в широкой торжествующей улыбке.
— Ха! Называется: «Приплыли»! Да если каждый директор так поступит… безработица же вернется!
— Ну и пусть возвращается, — усмехнулся я. — Встретим. Виталь, уравниловка вредит гораздо сильней, чем отсутствие вакансий! И, кстати, безработица, как бы цинично это ни звучало — отличный стимул трудиться ударно. А хороший работник без места не останется…
— Не невеста, чай! — смешливо хрюкнул Сёма, за что и получил от Марины локотком в бок.
— Ну-у, вы меня убедили! — тонкие губы Виталия сложились в иезуитскую улыбочку. — Остался совершеннейший пустяк — убедить Политбюро ЦК КПСС!
— Да, — признал я со вздохом. — Легко цитировать Канторовича, Кириллина… кто там еще на ум пришел… но что именно решат на Большом Совещании, зависит не от них. Ну, не только от них…
— Посмотрим! — решительно сказала Яся, закидывая руки, чтобы собрать непослушные волосы в «хвост».
Все задвигались, и Марина, будто председательствуя на нашем «Малом Совещании», спросила, уминая симпатичные ямочки на щеках:
— Ну, что? Разбегаемся?
— Да можно… — сыто и благодушно затянул Паштет.
— Товарищ комиссар всё съел, — ехидно перевела Яся, — все свободны!
Чаёвничая, мы отяжелели, и выходили из-за стола лениво, а стулья стучали ножками, будто кии щелкали по шарам.
— Ясь, я сама помою, — Кузя отобрала у Акчуриной чашку.
— А я тогда — блюдца и ложечки! — вызвалась Тома и тревожно глянула на меня. — Только ты не уходи!
— Да куда он денется, — сладко улыбнулась Наташа, — ему еще нас провожать!
Суббота, 28 апреля. Утро
Ленинград, 8-я Красноармейская улица
Из черных акустических коробов рвались бравурные марши, зовущие в поход и загодя празднующие победу, а вот в мамином голосе позванивали слезливые нотки.
— Андрюшенька, ты только поосторожней там, ладно?
— Ладно, мам, — легко соглашался я. — Да что ты так переживаешь? Мы даже в лесу будем строем ходить! Вон, целый взвод прапоров будет нас школить, да еще и майора прикрепили! Он хоть и в отставке, но беспощаден к врагам рейха… Шаг влево, шаг вправо — сразу в угол поставит! А самое страшное, знаешь, что?
— Что? — мамины глаза испуганно округлились.
— Директриса с нами! — мой голос отяжелел низкими тонами.
— Да ну тебя! — самая родная женщина даже обиделась немного.
— Ага, «да ну»! — нагнетал я. — У Татьяны Анатольевны даже учителя с завучем ходят, как шелковые!
— И даже родители! — хихикнул папа, тут же возвращая лицу постное выражение, приличествующее моменту.
— Ой, да ну вас… — вздохнула мама, обнимая меня в самый последний раз.
— Построиться! — грянула Тыблоко, и в шумной толпе, где только что наблюдалась исключительно диффузия «отцов и детей», образовались, стали разрастаться центры кристаллизации, мало-помалу обретая черты порядка и дисциплины.
— Слышала? — сказал я со значением.
— Иди уж, — мамины губы выдавили жалкую улыбку. — Пока, Дюш…
— Да мы скоро, — заторопился я, словно оправдываясь.
Мама притиснула меня в самый распоследний раз, а отец хлопнул по плечу. Расти, мол. Эволюционируй.
Я отшагнул — и угодил в сутолоку. Множественное движение, девчоночий щебет и мальчишечий гонор закружили меня суматошной каруселью проводов, а я, вытягиваясь, шарил глазами, разыскивая своих.
Скопление народу бурлило на всем узком пространстве между стенами школы и колонной машин — бело-синие автобусы «ЛАЗ» перемежались бортовыми «ЗиЛами», гружеными нашими пожитками. Дядя Вадим выбил целый караван, и нам теперь не придется дожидаться ночного поезда до Старой Руссы — выдвинемся сразу к Пронинскому лесу.
Постепенно шла сепарация — родители теснились ближе к зданию школы, вдоль поребрика толокся отряд, а посередке, веселя провожающих и отбывающих, кружили и боязливо обнюхивались два собакена — бульдог Фроська и Шарик, породистая немецкая овчарка — Виталя не смог пристроить пса на неделю своего отсутствия.
— Равняйсь! — гаркнул Алексеич. — Смир-рна!
Директриса в перешитой для нее «эксперименталке» выглядела довольно забавно, но и внушительно. Оглядев строй, она громко заговорила, и эхо заметалось короткими отголосками:
— Ровно год назад в глухие леса Новгородской области, туда, где в Великую Отечественную шла смертельная битва, отправился поисковый отряд — небольшой, но крепко спаянный! Сегодня в отряд влились новые добровольцы, горком партии оказал нам существенную помощь, благодаря чему мы выгадали четыре дня. Да, школьные колонны выйдут Первого мая без нас, но и мы отметим международный день солидарности трудящихся — это я вам обещаю! Андрей?
— Пусть лучше Вадим Антонович скажет, — молвил я негромко, — а то меня слишком много!
Тыблоко фыркнула, но мегафон Афанасьеву передала.
Кивнув, поправив кепку (форма ему шла),