Прикрыв за собою дверь душевой, я окунулся не в тишину вечера, а в волны гомона, разноголосого и развеселого, да еще и транзисторная «Спидола», подвешенная на гвоздь, извергала музыку.
Потемки вокруг пугали сыростью и холодом, но огромный костер, с треском и гулом пожиравший «нестандартные» поленья и сучья, отгонял подкравшуюся ночь, а уж под навесом и вовсе было светло. И шумно. И празднично.
Смеялись и болтали все вперемежку — парни вертелись, девушки постреливали глазками, но больше всего мне понравилось, что звенья уже не сидели наособицу, а начинали тасоваться. Марина, не чинясь, пристроилась к тихо млевшему Сёме, а Гоша что-то оживленно рассказывал Ясе, вертя в руке карманные шахматы.
«Пошла диффузия!» — довольно ухмыльнулся я.
— Дюх! — заорал Паштет, подскакивая. — Иди к нам!
— А чего это к вам? — неожиданно воспротивилась Кузя, и сладко улыбнулась. — Дюш, садись с нами!
Двое подружек, сидевших рядом с нею — Тома и незнакомая девушка, варившая давеча компот — быстро подвинулись, оглядываясь на меня, блестя зубками, глазками, излучая юную радость предвкушения жизни.
— Знакомься — это Наташа Ростова! — представила Кузя повариху. — Правда, правда! Девятый класс, но…
— Дюш! — хихикнула Тома. — Ты между двух Наташ, загадывай желание!
— Загадал!
Посмеиваясь, Наташи щедро навалили мне полную тарелку горячего, парящего пюре и плюхнули сверху пару котлет.
— Кушай, кушай… — ворковали обе, и возмущаться, что не съем столько, я не стал. Съем!
— Как же тут здорово… — вздохнула Ростова, уминая яство. — М-м… Я представляла себе всё иначе, боялась даже ехать, а тут…Терпеть не могу фальши, но у вас всё так… Так по-настоящему!
— У нас! — поправил я соседку, принимаясь за котлету нумер два. — Страшно было?
— Конечно! Когда в первый раз скелет увидела, аж взвизгнула! А он лежит… такой… и длиннущую винтовку со штыком… ржавый остов «мосинки»… обнимает как будто. И до того жалко стало! Да-а… — вздохнула Наташа. — И наревелась, и напугалась… Но тут… — она глянула на меня мельком, и улыбнулась. — Да, у нас тут всё так… Не знаю даже, как сказать… Правильно, что ли?
Тут поднялся дядя Вадим и постучал вилкой по огромному медному самовару — мы растапливали его на шишках.
— Товарищи! — завотделом отпустил скользящую улыбку. — Да, товарищи! Мы в эти леса не за ягодой приехали, а по важному делу. Очень важному, очень нужному! Жалею, что не могу быть с вами постоянно, но хоть наездами…
— Вы наезжайте, Вадим Антонович, — с чувством сказал Паштет, — наезжайте!
Навес заколыхался от хохота.
— Учту, товарищ комиссар! — молвил Афанасьев, посмеиваясь. — А сейчас хочу всех вас поздравить с праздником! У всех налито?
— Ой, нам не налили! — подхватилась Ростова.
— Налили! — по-купечески улыбнулась Тыблоко, осторожно придвигая кружки с чаем. — Смотрите, горячий!
Оглядев столы, дядя Вадим поднял свою большую чашку, красную с белыми кругляшами.
— С Первым мая вас! Ура!
— Ур-ра-а-а! — раскатилось по всему лагерю, по лугам и перелескам…
* * *
Как ни велики были резервы юности, но дневная усталость брала своё — стихали и смех, и болтовня. Дежурные под навесом вытирали столы и гремели посудой, а остальные разбрелись.
Желающие прочесть страницу-другую перед сном, удалились в палатки или в домик, где горел свет, но таких было меньшинство. В основном, народные массы окружили костер — в два, а то и в три ряда, — переговариваясь, наигрывая на гитаре, неумело, но тихонько. Самые неутомимые блуждали в зарослях, оттуда наплывали шепотки и смешки. Иногда и шлепки доносились — кого-то особо приставучего били по рукам за излишне развитый хватательный рефлекс.
Я задержался у костра, бездумно пялясь на извивы пламени — самая древняя, первобытная медитация… Мягкими теплыми лапами меня обволакивала, баюкала дрёма, и я уступил свое место Армену, что, стоя, переминался за спинами сидячих, улавливая тепло огня щёками.
В сон меня тянуло, но жаль было тратить истекающий вечер на спаньё. Да и рано командовать: «Отбой!» Пока все нагуляются, надышатся, нащупаются… Всё равно не заснёшь.
Тыблоко с Алексеичем притулились у догоравшей нодьи. Что-то между ними было, что-то проскальзывало в тихих улыбках, в настойчивых взглядах, в нечаянно оброненных словах… Вот и пусть.
— Пашка! — ахнула Ира.
Голос донесся так ясно, что я даже вздрогнул.
— Пашка, не балуйся!
— Я не балуюсь… — бубнил комиссар.
— Па-аш… — истончившийся голос Родиной протек смущенным хихиканьем.
Завистливо вздохнув, я побрел дальше, обходя сараи. Здесь горел еще один костер, разложенный нашими «военспецами». Коренастую фигуру Панина не видать, зато бравые саперы и водилы остограммились по третьей, как минимум — голоса звучали вольно и громко. Люди отмечали Первомай.
В пляшущих отсветах я высмотрел Таневу — «Варька з Шепетивки» сидела на колоде, понурясь, думая о своем, о девичьем. Задумчиво покачивая блестящую плоскую фляжку, она потянулась открутить пробку — и безвольно опустила руку.
Подошел я незаметно — пыхтящий рокот ДЭС глушил шаги — и ляпнул не слишком умное:
— Грустим, Варвара?
Танева вздрогнула, но, узнав меня, подуспокоилась.
— Да вот… — тускло сказала она. — Праздную. — И нахохлилась, глянула исподлобья. — Вспоминаешь, наверное, як я у Афанасьевых… того? До сих пор стыдно…
— Да ладно… — хмыкнулось мне. — Я тогда напился, как зюзя!
— Ты?
— Я, я! Девчонки совратили, Томка с Ясей! Утаили бутылочку наливки. Ну, мы и сообразили на троих! Выхожу к столу, а меня ведё-ёт… Главное, сладкая была, вкусная, пьется, как компот, а хмелю в не-ей… До фига, и больше. Да-а! — ухмыльнулся я. — Утро было о-очень хмурым!
Варвара рассмеялась, и сунула фляжку в карман.
«А ведь далеко не мымра, — подумалось мне. — И не красавица, но симпатичная».
Сейчас уже и не сыщешь тот день и час в ее житии, когда судьба сделала корявый зигзаг. Что изменило Варину мировую линию, заводя в тупик? Ответа нет, и не надо. Прошлое позади, а впереди — будущее…
— С тобой легко, — сказала Танева доверчиво. — Легко и просто. Видела я, як девчонки на тебя смотрят!
— Открою секрет: я тоже на них смотрю! Вот, почему-то девочки нравятся мне гораздо больше мальчиков!
Варвара рассмеялась, закидывая голову, и жар костра подсветил ее короткие густые каштановые волосы.
— Знаешь… — протянула она в грустях.