— С праздником! — грянул дядя Вадим, встречая «смену». — С Первым мая! Мойтесь, переодевайтесь и… К столу!
Махнув широким жестом, он привел Паштета в трепетный восторг — на длинных «монастырских» столах белели пышные торты, распускавшие кремовые розы.
— Ух, ты… — выдавил Андреев. — И это всё нам?
Отряд захохотал в едином порыве, смеясь всеми звеньями, еще не вполне сработавшимися, не слишком крепко сдружившимися.
— Сбылася Пашкина мечта! — веселилась Ира, мутузя товарища комиссара. — Чай, теперь твоя душенька довольна?
— «Без торта и жизнь не та!» — с выражением процитировала Яся.
— Да-а! — ухмыльнулся Паштет. — Жить — хорошо!
Ну, пока самые говорливые предавались детскому счастию, самые умные набились в душевые. Сколоченные из досок и крашенные в бледно-голубой удобства увенчивались черными бочками — солнце за день нагревало их — и вуаля! По два ведра теплой воды на душу населения.
Улыбнувшись Томе, погрозив пальцем Кузе, я трусцой обежал «столовую». По кухне дежурила Ира Клюева.
Уложив на изгиб руки три полешка, она пожаловалась:
— Дюш, темно!
— Щас я!
Быстренько заведя ДЭСку, клацнул рубильником, и прислушался — галдеж и смех разом перебились громким «О-о-о!»
Довольно хмыкнув, я поспешил к палатке. Своей ее пока не называл — не успел привыкнуть за пару-то ночей. Прямоугольный шатер накрывал два помоста, сколоченных из досок — и ровные ряды матрасов, окутанных одеялами. А «ушастые» подушки сверху, как розочки на торте — армейский орднунг.
Захватив чистое белье, я нырнул под тяжелый полог и отправился на водные процедуры. Тут-то меня и перехватил дядя Вадим.
— Андрей, погоди… — Оглядевшись, он заговорил негромко, будто таясь: — Есть одна тема… Строго между нами.
— Я весь внимание, — простодушная улыбка далась мне без труда.
— Эта рыжая американка… Ирвин, Мэри Ирвин… — Афанасьев затруднился.
— Завербовать ее? — деловито спросил я.
— Ну, ты как скажешь! — расфыркался завотделом ПиА. Попыхтев, он продолжил: — Просто мне поручили… м-м… Ну, не то, чтобы следить за нею или, там, приглядывать… Понимаешь… Похоже на то, что ЦРУ от Мэри отступилось. Никто ее ни к чему не склонял и в агенты не звал. Мне объяснили, что там всё тоньше… Мисс Ирвин, когда вернется в Штаты, всё сама расскажет, обо всём, что видела, правдиво и чистосердечно! Но кому? А лучшим подругам! А те как раз и связаны с Лэнгли! Понимаешь? Американцы получат достоверную информацию и о ситуации в СССР, и об отношении наших людей к США, и о тебе, между прочим.
— Я-то здесь причем? — мои вытаращенные глаза, полные наива, не слишком убедили Афанасьева.
— А ты в курсе, — усмехнулся он, — что девицы осадили парадное в доме, где ты живешь? Кстати, мама твоя жаловалась — почтальонша приволокла ей целый мешок писем от барышень со всей страны!
— Вот только этого мне еще и не хватало, — забурчал я беспокойно.
— Ты не рад девичьему вниманию? — дядя Вадим изобразил удивление.
— Ну, не в таком же масштабе!
— А что ж ты хотел? — усмехнулся мой визави. — Коль уж поднялся над собой и стал всем известен, терпи! Такова оборотная сторона медали у всех, кто становится популярен — у артистов, у спортсменов, у космонавтов, у политиков…
— Ладно, — буркнул я. — Переживу как-нибудь. Так что же мне с Мэри делать?
— А ничего, Андрей! — встрепенулся Афанасьев и щедро улыбнулся, как будто радуясь, что хоть одной заботой он даже не делится со мной, а целиком перекладывает на мои плечи. — Просто будь рядом с Ирвин, объясняй про советскую действительность, наводи на позитивные мысли! Правда ведь разная бывает, всё зависит от того, как на нее посмотришь, как оценишь, с чем сравнишь… Понял? Пусть она там, у себя дома, расскажет о Советском Союзе! Ну, если и не с восторгом и завистью, то хоть с пониманием и уважением. Дошло?
— Дошло, Вадим Антонович! — отрапортовал я, как юный пионер.
— Вот и ладно, вот и хорошо… — зажурчал дядя Вадим. — Ну, беги, беги, а то там всю воду расплескают, хе-хе…
Я резво дошагал до душевых, и замер, оглядываясь на молчаливую стену ельника, черневшего, как угроза.
Сегодня мы успели многое, а ведь еще целая неделя впереди! Скольких павших успеем отобрать у леса… И как же просветлеют его дебри! И вечерние тени утратят зловещий смысл, морок рассеется, а нынешнее кладбищенское беззвучие обернется благостной тишью…
— Эй! Где мое полотенце⁈ — донесся вопль из душевой, перебиваемый гоготом и мокрыми шлепками.
Я кротко усмехнулся. Юность — самый мощный антидот против могильных печалей. Когда приходит пора любить, хочется жить и жить, а думы о кончине отступают на край вечности…
— Девчонки! — заорал Резник, срываясь в тонкий подголосок. — Одолжите Витале полотенце!
— Обойдется! — ясно и задорно донеслось из-за тонкой перегородки. Слышимость в биеньи падающих струй была хорошей.
— Свое надо иметь! — выкрикнула Марина.
— А он потерял!
— Не, у него стащили!
Живо раздевшись, я прошлепал к свободной кабинке. Было, мягко говоря, не жарко, и не парило, как в бане. Голый Брюквин растерянно вертелся в проходе, переступая по мокрым решетчатым мосткам, и я вздохнул.
— Виталь, — сказал с оттенком нетерпения, — а то, что валяется у тебя под ногами, как называется?
— Ой, полотенце! — радостно воскликнул Брюквин. — Нашлось!
Хохот рикошетировал от перегородки с обеих сторон, мешаясь и путаясь под шиферной кровлей.
Пуская воду, я поджался, но нет, тёпленькая пошла!
Ополоснувшись, намылился, сдирая мочалкой и реальную грязь, и надуманную. Моя любимая ворсистая махра быстро уняла холод, впитав капли с тела, а гадское воображение снова собрало из яви и сна волнующую сценку, которую я не мог помнить — как Кузя, приняв ванну, вытирается досуха — неторопливо, немного томно, и гладкая кожа скрипит под полотенцем…
«Спокойствие, только спокойствие!» — напомнил я себе, досадуя, и быстренько оделся в чистое. Фланель и ситец приятно окутали меня, согревая. И носки стиранные высохли… Хорошо!
Не баня, конечно, но Панин обещал дровяной котел соорудить — и пустить в душевые горячую воду.