У товарища майора руки дрожали, пока мы бережно, с охами и вздохами, складывали желтые кости Басыра в чистый клеенчатый мешок. Солнце садилось, засвечивая лес — высоченные ели чудились угольно-черными, словно перегоревшими в алом закатном пламени, и сумрак еще пуще нагонял трагичности, сгущая тени над раскопом.
Заговори кто-нибудь бодрым голосом в эти вялотекущие минуты — и вся тягостная траурная аура рассеялась бы. Но наши молчали. Мальчиши лишь сопели угрюмо, а девчонки жалостливо морщились.
И это безмолвие воспринималось, как почесть.
Стоя на коленях, Василий Павлович медленно отряхнул ладони, и предплечьем отер застывшее лицо.
— Зря… — глухо вытолкнул он. — Зря я полагал, что ваша работа… ты уж прости, Андрей, но поначалу она мне представлялась чем-то для вида. Типа сбора металлолома — вроде и труд, но… не всамделишный, что ли. Или типа «Зарницы» — не война, а так… Войнушка. Игра! Думал… вот на передовой трудно приходилось — это да! А здесь-то что? Нет, конечно, копать нелегко, но… пули-то не свистят, друзья не падают рядом с тобою — и навсегда. Только, вот, не всё так просто… — клоня голову, майор поднял руки перед собой, словно правоверный для молитвы — выпачканные пальцы вздрагивали — и медленно покачал головой. — Ох, и тяжко…
Я хмуро кивнул.
— Война прошла, а здесь… мерещится, что задержалась. Вот и гнетет…
Панин внимательно и унывно глянул на меня.
— Андрей, я читал «Комсомолку», вы там всё правильно сказали, но… Нет, я всё понимаю, но все же… Для чего это вам? Тебе… Вон, товарищам твоим, одноклассникам? Зачем?
Подумав, покусав губу, я ответил — неторопливо, как будто соображая вслух:
— Помните, в фильме «Офицеры» пели: «От героев былых времен не осталось порой имен…»? Вот, подняли мы летчика Рахимова, а ведь это ужасная редкость — знать имя героя. Правда, в прошлом году нам повезло — троих из семнадцати павших мы… ну, как бы опознали. Но сколько их, безымянных, неизвестных, «стали землей, травой»? И вот это совершенно несправедливо! Совершенно! Ну, не должно так быть! — пытаясь успокоить расходившиеся нервы, я выдохнул, договаривая почти спокойно: — Упавших навсегда не вернуть… да… но пусть хоть упокоятся с миром!
— И чтобы салют! — вставил Резник, кривя непослушные губы.
— Ага! — выдохнула Марина, и всхлипнула, утончая голосок: — Они это… заслужили!
Я посмотрел на Тому — девушка мелко кивала, глядя мне в глаза, бледная и чумазая, горестно изломив брови. Вот слипшиеся ресницы моргнули, и по щеке скатилась жгучая капля.
— Спасибо вам! — с чувством сказал Панин. Кряхтя, он поднялся с колен. — За Барыса спасибо и… за всех! А вот плакать не надо, девчата… Сегодня же Первое мая!
Девчата робко заулыбались сквозь слезы.
Там же, позже
ГТСка взрёвывала по танковому, одолевая бездорожье; катила, покачиваясь, точно катер на волнах, подминая деревца, мочаля кусты.
Мужичок-водитель с погонялом «Кащей» — тощий, будто засушенный — любовно относился к снегоболотоходу, нежно называя «газушкой». Ну, или строго — «Степанидой» — ежели тот показывал норов.
Панин хорошо знал «Кащея». На фронте Костя Бессмертнов гонял на «бэтушке», а затем на «тридцатьчетверке». Всякое бывало. Контузило однажды. Константин Никитич вспоминал, крутя в сучковатых пальцах папиросину «Север» с дважды обжатым мундштуком: «Немец влепил „болванку“ в башню — как ботало об колокол! И осколки брони — веером…»
И горел мехвод, и даже в плен угодил, но бежал — и снова за рычаги. Гнать танк, гнать фашистов… Смеялся: «Я — парень резкий!»
Мне нашлось местечко «на броне» — ехал слева, ухватившись за поручень, а Паштет с Сёмой и Гошей, вдумчивым, основательным восьмиклассником, цеплялись за кабину по правой стороне — салон мы уступили девчонкам.
— Дюх! — окликнул Резник, перекрикивая рёв мотора. — Завтра обратно «Як» копать?
— Не-е! — замотал я головой. — Смысл какой? Хвост у него сгнил, крылья — в хлам! Прочешем лучше второй участок… Паха, голову!
Паштет ловко согнулся, пропуская над собой косматую еловую лапу. Она и меня достала, шурша по куртке жесткой хвоей.
— Как таракана веником! — захохотал товарищ комиссар. Осекся, глянул на меня, смутясь, а я улыбнулся в ответ.
Первомай, Пашка, Первомай…
Перед огромной бурой лужей, от края до края забытой лесной колеи, «Кащей» не затормозил, а дал газу — шоколадного цвета жижа окатила придорожные кусты. Сёма восторженно засвистел, а вездеход, вылетев на луговину, крытую полегшим бурьяном, смахивавшим на гниющие водоросли, понесся к лагерю, загибая широкую дугу.
Дощатые строеньица и палатки смотрелись, как окраина таежного поселка. Над ними курились белёсые дымки, кудряво возносясь к небу и обещая уют, а неподалеку от кухонного навеса блестела лаковой чернотой горкомовская «Волга». Невозмутимый шофер звякал эмалированным ведром и шлепал мокрой, сочащейся водою тряпкой, протирая капот, крыло, дверцу…
А вот и сам заведующий ОПиА. Дядя Вадим напоминал того, кем, собственно, и был — функционера, вышедшего в народ.
Афанасьева, правда, извиняла старая, хоть и выглаженная спецовка — он носил ее в бытность свою бригадиром на «Кировском заводе». В последний раз я видел его в «спецухе» на даче…
Давешние видения всколыхнулись в памяти, и мне стоило больших усилий отгонять их. Помог Паштет, радостно заголосивший:
— О, Антоныч приехал! Может, привез чего-нибудь вкусненького!
— Кто о чем! — зазвенел Иркин голос в приоткрытую дверцу. — А Паха о тортиках!
— А как же, Ируня? — пафосно воскликнул Андреев. — Недаром в народе говорят: «Без торта и жизнь не та!»
— Фольклорист нашелся! — ехидно фыркнула Марина.
— Разбаловали мы Пашу тортиками, — высказалась Яся.
— Проглота! — сурово припечатала Родина.
Я благоразумно не стал настаивать на том, что сие звание было присвоено мне. А то опять ворохнутся разные воспоминания — и попрет негатив.
Спрыгнув со своей «плацкарты», я подал руку Томе, вылезавшей из «купе» — девушка сошла, розовея от удовольствия и смущения. Могла ли Кузя стерпеть этакий дисбаланс в отношениях?
Грациозно наклонясь, она положила ладони мне на плечи, и я ухватил ее за талию, одним махом опуская на лежалую траву.
— Мерси! — надменно бросила Наташа и, оборотясь, показала Мелкой розовый язычок.
Тома улыбнулась в манере взрослой тети, наблюдающей за игрой малышей в песочнице. А сколько терпеливости плескалось в ее глазах! Карие озера снисхождения!
Тут и Резник подсуетился,