Я уже повержена, беззащитна, беспомощна.
ВПЕРВЫЕ УВИДЕВ СУГРОБЫ ИЗ иллюминатора в аэропорту Мирабель, я тоже почувствовала себя беззащитной и чуть ли не голой. Несмотря на оранжевый джемпер с короткими рукавами, купленный в лагере для беженцев в Малайзии перед отъездом в Канаду, несмотря на коричневый свитер из толстой шерсти, связанный вьетнамскими женщинами, я была голой. Все мы в этом самолете припали к окнам и обалдело таращились, открыв рот. Еще бы — после долгого пребывания без света этот пейзаж, такой белый, такой девственный, неизбежно нас поразил, ослепил, опьянил.
Меня потрясли встретившие нас разные незнакомые звуки, как и высота ледяной скульптуры, охранявшей стол с канапе, снеками и слоеными тарталетками, пестревшими всеми цветами радуги. Еда была незнакомая, но я все равно знала, что жизнь здесь — сплошной сахар, что это страна мечты. Не будучи глухой и немой, я, как и мой сын Анри, не могла ни говорить, ни слышать. Не за что было зацепиться: я не умела мечтать, смотреть в будущее, жить настоящим, жить в настоящем.
НАС, СЕМЕРЫХ ВЬЕТНАМЦЕВ, САМЫХ юных в группе, провела по мосту в день сегодняшний моя первая канадская учительница. Она пестовала наши новые корни так же бережно, как мать — новорожденного, появившегося на свет раньше срока. Нас баюкало плавное покачивание ее надежных покатых бедер и объемных тугих ягодиц. Эдакая мама-утка, она шла впереди и звала за собой в ту гавань, где мы снова станем детьми, просто детьми в пестроте красок, карандашей и разных мелочей. Я всегда буду ей благодарна: она внушила мне первое на чужбине желание — мне захотелось такую же презентабельную попу, как у нее. Ни один вьетнамец в нашей группе не отличался столь пышными, богатыми, вальяжными округлостями. Все мы были угловатыми, костлявыми, жилистыми. Так что когда она наклонилась надо мной, положила ладони на мои руки и произнесла: «Меня зовут Мари-Франс. А тебя?» — я повторила каждый слог, не мигая, даже не пытаясь понять: меня убаюкало свежее, легкое, ароматно-сладкое облако. Я не поняла ни слова, уловила только мелодию голоса, и этого мне хватило. С лихвой.
ПРИДЯ ДОМОЙ, Я ВОСПРОИЗВЕЛА ТУ же череду звуков перед родителями: «Меня зовут Мари-Франс. А тебя?» — «Ты поменяла имя?» — спросили они. Тут меня и настигла сиюминутная реальность, в которой вынужденные глухота и немота вытесняют мечты, а значит, способность смотреть далеко-далеко вперед.
Мои родители хоть и говорили по-французски, но также не могли смотреть далеко вперед: их отчислили с курсов, где язык изучали на начальном уровне, то есть вычеркнули из списков тех, кому платили сорок долларов в неделю. Для этих курсов у них была слишком высокая квалификация, но слишком низкая для всего остального. Заглянуть в собственное будущее они не могли, поэтому всматривались в наше — ради нас, их детей.
НА НАШЕМ ГОРИЗОНТЕ НЕ БЫЛО черных досок — чтобы вытирать их, как они, школьных туалетов — чтобы драить, бургер-кингов — чтобы доставлять по адресам. Там просматривалось только наше будущее. Мы с братьями так и пошли вперед — по направлению их взгляда. Мне довелось встречать других родителей, чей взгляд потух, у одних — под грузным телом пирата, у других — под тяжестью долгих лет коммунистического перевоспитания в лагерях, но не в военных, во время войны, а в мирных, после войны.
В ДЕТСТВЕ Я СЧИТАЛА, ЧТО ВОЙНА и мир — противоположные по смыслу слова. Тем не менее я жила в мире, пока Вьетнам полыхал, и познала войну лишь после того, как он сложил оружие. Мне кажется, что на самом деле война и мир — неразлейвода и смеются над нами. Порой они видят в нас врагов, непредсказуемо, без причины, и им все равно, какими видим их мы, какую отводим им роль. Наверное, не стоит полагаться на внешность, выбирая, на кого из них направить взор. Мне повезло, мои родители уберегли глаза, каким бы ни был цвет времени, цвет момента. Мама часто повторяла выражение, написанное на черной доске в Сайгоне, когда она была в восьмом классе: Doi là chiên trân, nêu buôn là thua: «Жизнь — это борьба, в которой уныние обрекает на поражение».
МОЯ МАТЬ ВСТУПИЛА В БОРЬБУ ПОЗДНО и не унывала. Впервые она пошла работать в тридцать четыре года, сначала была уборщицей, потом чернорабочей — на заводах, фабриках, в ресторанах. В прежней, утраченной жизни ей довелось быть старшей дочерью отца-префекта. Занималась она только тем, что мирила французского и вьетнамского поваров во дворе семейного дома. Или разбиралась с тайными связями прислуги. Все остальное время она причесывалась, красилась и наряжалась, чтобы вместе с отцом ходить на светские вечеринки. Эта шикарная жизнь позволила ей предаваться любым мечтам, особенно в том, что касалось нас. Меня и братьев она готовила к тому, что мы будем одновременно музыкантами, учеными, политиками, спортсменами, художниками и полиглотами.
Между тем где-то далеко продолжала литься кровь и падали бомбы, поэтому она учила нас вставать на колени, как это делают слуги. Каждый день она заставляла меня вымыть четыре плитки на полу и очистить двадцать проросших бобов, один за другим отрывая их корешки. Она готовила нас к краху. И правильно делала: вскоре мы остались без крыши над головой.
ПЕРВЫЕ НЕСКОЛЬКО НОЧЕЙ в Малайзии мы спали прямо на охристой совершенно голой земле. Красный Крест построил лагеря в соседних с Вьетнамом странах, чтобы принимать boat people [3] — так называли тех, кто уцелел в море. Остальных, утонувших по дороге, вообще никак не называли. Они умерли безымянными. Мы попали в число тех, кому посчастливилось пасть на твердую землю. Не иначе как милостью свыше оказались среди двух тысяч беженцев в лагере, рассчитанном лишь на двести.
В ДАЛЬНЕМ