Каждый год он нанимал сотрудника или сотрудницу университета, задача которого состояла в том, чтобы открывать ему мир на манер энциклопедии, на манер его отца-лесосплавщика, который всегда брал с собой на сплав книги, чтобы читать их по вечерам и пересказывать на следующий день коллегам, а через полгода, по возвращении домой, еще и детям. Уильям довольно долго жил в убеждении, что напиток «Кул-эйд» когда-то пили «кули». Он был еще совсем маленьким, когда отец его сравнил работу в лесах с трудом рабочих другой эпохи.
УИЛЬЯМ И ЭММА-ДЖЕЙД
ПОСКОЛЬКУ УИЛЬЯМ больше не выходит из своего пентхауса, он нанял Эмму-Джейд, чтобы она за него ездила по миру и рассказывала ему про конгресс в Финляндии, посвященный высвобождению тысячелетних вирусов и бактерий из подтаявших ледников, про кропотливую работу изготовителя поддельных паспортов, про бытовые проблемы женщины, которая боится дотрагиваться до пуговиц. Эмма-Джейд пересказывала ему и разные случайные сюжеты, смешные случаи с людьми, с которыми ей довелось встретиться по ходу ее странствий.
История, подтолкнувшая Уильяма к тому, чтобы взять шефство над шкалой в Камбодже, началась со знакомства Эммы-Джейд с водителем такси, который сумел выжить, став свидетелем того, как красные кхмеры по очереди отрубили головы сначала его отцу, учителю младших классов, а потом его брату, которого сочли «интеллигентом» из-за очков. Водитель два года провел в камбоджийских лесах с группой других подростков, разлученных со своими семьями, из одежды у него была одна лишь футболка. После свержения Пол Пота он сумел отыскать свою мать и шестерых братьев и сестер, хотя их и разбросало по разным концам страны, самым младшим было семь и восемь лет. Но даже и после бегства их всех в Париж, после травмы — в голову ему пустили пулю в попытке пристрелить — он регулярно возвращался в Камбоджу, веря в то, что там все еще осталась любовь.
Благодаря разговору в поезде с попутчицей-физиком Эмма-Джейд узнала, что ученые работают с неизвестными известными, а также с неизвестными неизвестными, поскольку существует непостижимое и невозможное. После этого разговора она стала лучше понимать Уильяма, а кроме того, превратилась в одну из тех ненасытных, что считают, что знакомства — это единственная форма бесконечности, доступная людям. По этой самой причине Уильям продлил контракт с Эммой-Джейд на неопределенный срок. Он пытался не упускать мир из виду, глядя на него глазами Эммы-Джейд.
ЭММА-ДЖЕЙД
ЭММА-ДЖЕЙД ПЕРЕСКАКИВАЕТ из одного часового пояса в другой на одной ножке, будто в игре в «классы». Перемещается между ними, сбившись со счета. Ей часто выпадают дни в тридцать часов длиной и скачки во времени — часы ее раз за разом показывают одно и то же время. Перелеты позволяют ей по несколько раз в году насладиться видом цветущих магналий. За одну и ту же осень она успевает собрать и сравнить листья, опавшие с кленов в Бремене, Киото и Миннеаполисе.
Она из тех, благодаря кому в аэропортах кипит настоящая жизнь. Теперь там нередко можно обнаружить рояль и пианиста, который с одинаковой самозабвенностью играет Бетховена или Селин Дион, дабы хоть немного облагородить бургеры и суши, которые подают на пластиковых тарелках. В некоторых аэропортах появились библиотеки, залитые теплым светом, и тихие молитвенные залы, где верующие могут побеседовать с богами, прежде чем вернуться в лоно технологий, поднявшись на борт самолета. В некоторых терминалах имеются шезлонги перед большими окнами, куда падает солнце, или массажные кресла перед высоченными стенами, увитыми роскошными растениями с пяти разных континентов: корни одних сопрягаются с молодыми побегами других. Азиатские папоротники, южноамериканские бегонии, африканские фиалки радостно и самозабвенно произрастают бок о бок, заверяя пассажиров, что те не утратили контакта с внешним миром. Посреди огромных залов ожидания оазисами всплывают острова ресторанов. Кулинарная география более не уважает никаких карт. Маринованные оливки оказываются в одном глиняном горшке с исландской селедкой, а пад-тай конкурирует с фиш-энд-чипс и сэндвичами с ветчиной. В самых шикарных заведениях предлагают икру и шампанское. Тут можно отпраздновать одинокий юбилей в компании воздушных шаров и случайных спутников.
Только наметанный глаз способен выхватить Эмму-Джейд из этой толпы. На ней всегда один и тот же серый кашемировый пуловер — из шерсти одновременно легкой и теплой. В шкафу у нее всегда дожидаются еще три таких же пуловера — на замену нынешнему, когда он протрется под давлением плечевого ремня или под грузом преодоленных километров. Этот пуловер обволакивает ее и становится ей защитой в местах, где остался след чужаков, оказавшихся там до нее. Это ее укрытие, ее передвижной домик.
Перед посадкой Эмма-Джейд обычно перекусывает, чтобы крепче уснуть после того, как она займет место в салоне, после того, как самолет займет свой эшелон, а саму ее окутает запах женщины, которая перепробовала слишком много духов в дьюти-фри, и запах мужчины, который пробежался из терминала в терминал в слишком толстом пальто.
ЭММА-ДЖЕЙД И ЛУИ
В ТО УТРО ЛУИ ПРОСНУЛСЯ первым из всех пассажиров и оказался первым в очереди на посадку. На нем униформа профессионального путешественника: серый стальной чемодан, антрацитовые брюки, легкая черная куртка, тянущаяся, облегающая тело. Все цвета — темные, неприметные, почти незримые. Эмма-Джейд с первого взгляда определяет, что Луи приветствует своих соседей с подчеркнутой любезностью, дабы держать их на расстоянии и избежать всяческих разговоров. Ему, как и ей, часто приходится ночевать на земле, под облаками. Ей, как и ему, легко спится и в кресле, в тесном пространстве пронумерованных рядов, и в комнатах с цифрами на дверях.
Она поторопилась, чтобы оказаться в очереди второй, прямо за ним. Взглянула на его паспорт, уже раскрытый на нужной странице, что означает, что он потом аккуратно поставит свой чемодан на багажную полку и