А еще этот господин просил, чтобы вы передали его любимой супруге, что, во-первых, он страшно скучает и мечтает увидеться, и, во-вторых, совершенно не сердится за те фотокарточки, что забросили вас в Лондон, потому что все мы ходим под Богом.
Еще он, Оленька, весьма сожалел, что из-за его поведения у супруги создалось ложное впечатление, якобы она не может рассчитывать на его понимание в любой ситуации и вынуждена решать проблему с братцем самостоятельно. Конкретно это он передавать не просил, но я все равно решил это сделать, чтобы впредь он не считал себя вправе упрекать меня в «идиотских истериках». Молчал бы!
И последнее, Оленька. Не знаю, передали вам или нет — я сейчас в госпитале по ранению. Сначала мне не очень хотелось на это жаловаться, но потом я подумал, что вам могли неправильно донести, и лучше написать самому: ранили, оперировали, еще немного — и я вернусь в строй.
Вчера меня навестил Жуков, говорит: на фронтах дела лучше, чем пишут в газетах. Мы справимся, Оленька. Справимся обязательно. И с гитлеровцами, и с японцами, и с остальными подельниками нацистских ублюдков. Простите, Оленька, за то, что так выражаюсь, но телеграммы иногда перехватывают, и этот как раз на тот случай: пусть знают, какого я о них мнения.
На этом, Оленька, пора заканчивать. Я специально пишу мелким почерком, чтобы все влезло на один листочек и шифровщики не так возмущались. Но они все равно будут недовольны, потому что информацию нельзя назвать важной или секретной. Пусть их!
Обнимаю вас, Оленька. Очень люблю и мечтаю о встрече. Или хотя бы о том, чтобы вы добрались на Родину и смогли позвонить мне на Дальний Восток. Так хочется услышать ваш голос в трубке!
Степанов-Черкасский М. А.
Постскриптум.
Долго думал, стоит ли это добавлять, но наконец решился. У меня к вам, Оленька, будет глупая просьба. Не сможете ли вы еще раз написать, что любите меня и скучаете? Я знаю, что вы не считаете посольский телеграф конфиденциальным способом связи, и, конечно, вам не нравится писать одно и то же по десять раз. Просто так вышло, что ваше письмо я носил с собой, и когда меня ранили, оно пришло в негодность. Одежду срезали в госпитале, и всем было не до того, чтобы смотреть, где бумага.
Поэтому, Оленька, мне ужасно хочется снова получить эти слова. Пусть телеграммой, а не вашей рукой, но так, чтобы они были у меня. Просто в плохие минуты мне почему-то стало нужно держаться за мысль о том, что есть вы, мое солнышко, и вы любите меня. Я ведь так люблю вас'.
Письмо Степанова я перечитываю дважды. Сажусь писать ответ, набрасываю черновик, но потом вскакиваю и скребусь в дверь ванной к Илеане, чтобы уточнить:
— Ваше величество, вы знали, что светлость ранен?
За дверь долгое молчание, а потом Илеана выключает воду и отвечает:
— Да, Ольга. Это случилось, еще когда мы с вами были в Румынии. Посол передал мне это за день до нашего отъезда. Михаил Александрович был тяжело ранен во время налета японцев на наши позиции. Ему сделали операцию, но, когда мне писали, никто не знал, выкарабкается он или нет. Я не решилась вам говорить — вы все равно не смогли ничего бы для него сделать. Только измучились бы. Как видите, все обошлось, он поправляется… Ольга? Почему вы молчите?
Я прислоняюсь спиной к двери, закрываю глаза:
— Честно? Я разрываюсь между желаниями послать вас подальше или сказать вам «спасибо». Но ладно, я пойду, попробую написать Степанову про то, что люблю его, в таких выражениях, чтобы их пропустила цензура!
Глава 19.2
В последний день в Лондоне я отправляю письмо для светлости. Выглядит оно так:
'Михаил Александрович!
Для начала: я очень люблю вас, скучаю и мечтаю увидеться. Впредь я собираюсь писать об этом столько, сколько потребуется.
Насчет того, что вас ранили. Мне об этом сказали вчера, и эту информацию пришлось вытягивать чуть ли не клещами! Одна упомянутая мадам, автор и идеолог моих последних проблем, посчитала, что мне лучше не волноваться!
С одной стороны, так-то оно так, но я ведь могла написать вам еще в Румынии. Но решила не делать этого, пока мы не окажемся в безопасном месте, чтобы, как думаете, что? Да, разумеется, чтобы вы не волновались!
По-моему, все это уже попахивает идиотизмом. Впредь я планирую рассказывать все как есть без скидок на нервы.
Надеюсь, что скоро я вернусь в Россию через Мурманск и смогу даже проехать до вашего госпиталя, потому что это уже не фронт, и план навестить вас во время лечения не кажется такими идиотским. Единственное, с нашим маршрутом еще неизвестно, как оно выйдет. Возможно, что вы уже успеете выписаться и снова отправитесь бить японцев. Берегите себя, но не давайте им спуску: нам очень нужна тишина на Дальнем Востоке. Уверена, вы знаете об этом еще и лучше меня.
Насчет К. и его изделий. Пожалуйста, добейте вопрос, это ужасно важно. Вы же сами знаете, что изделие Калашникова хорошо показывает себя на фронте, а тут тоже будет неплохо. Я обещаю.
Насчет господина, от которого вы передавали приветы. Его жена три часа проревела в ванной, делая перерыв только на то, чтобы объяснить, почему не рассказывала, что вы ранены. Надеюсь, я смогу довезти ее до пункта назначения, не прибив по дороге.
Пожалуйста, Михаил Александрович, поправляйтесь! Мне очень не нравиться думать о том, что вам больно и плохо. Знаете, что я решила? Когда все это закончится, мы с вами возьмем отпуск и съездим в Горячий Ключ. Там много прекрасных мест, которые вы не успели посмотреть по состоянию здоровья. Правда, Елисей Иванович снова будет ворчать, что мы приехали на его подсудность, в не в Пятигорск, но ничего, переживет.
На этом, наверно, все. Я действительно не имею иллюзий насчет конфиденциальности, потому что в Рейхе не дураки. Даже если они ничего не перехватывают и не расшифровывают, абвер наверняка имеет повсюду шпионов. Впрочем, это компенсируется тем, что из самого абвера течет, как из дырявого ведра. Но ничего! Пусть эти господа читают мои любовные письма, не жалко. Главное, чтобы не лезли с советами.
Целую вас,
Ольга'.
Перед тем, как отнести письмо в посольство, я показываю черновик без «трехчасовых рыданий» Илеане и спрашиваю, не