Я успокаиваю его, как могу. Хотя и сказать-то нечего — кроме банального вывода, что раньше приемный сын просто был безразличен, и то, что теперь он стал во всем виноват — определенно, шаг вперед. К счастью, возвращение в Петербург Есении в ближайшие лет пятнадцать не светит, а претензии из другого государства мы уж как-нибудь потерпим.
Обсудив сначала похороны, а потом и всю родню — и приехавшую, и проигнорировавшую это мероприятие — мы ложимся спать.
Утром Степанову нужно ехать на оглашение завещания, и я напрашиваюсь с ним. Но это планы меняются с утренней почтой: когда выясняется, что в Фюрербау был злодейски убит… не Гитлер, а адмирал Канарис!
Глава 2.2
Адмирал Вильгельм Франц Канарис был главой абвера — германской военной разведки. Об этом пишут все газеты, которые мы со Степановым успели купить, возвращаясь с церемонии оглашения завещания Николая Михайловича.
Тело адмирала Канариса обнаружили в Фюрербау вскоре после подписания Мюнхенского соглашения — так скромно называют тут Мюнхенский сговор. Газеты осторожно сообщают о некоем происшествии, из-за которого делегации иностранных государств пришлось эвакуировать. Вроде бы в одном из помещений произошло задымление. Подписанию соглашения это не помешало — как вышли, так и зашли — но после всей суматохи вполне себе живой адмирал Канарис был обнаружен мертвым с пулей в затылке.
Все ясно. Пока я развлекала фюрера и делегатов дымовой шашкой, какая-то сволочь застрелила Канариса. Подозреваю, что это сделал кто-то из товарищей антифашистов — остальные не могли знать о случившейся оказии.
Вот и кому он мог помешать?
Я вспоминаю, что в нашем мире адмирала Канариса казнили свои же — уже под конец войны, буквально за пару месяцев до того, как войска Красной Армии вошли в Берлин. «Маленький адмирал», так его звали, интриговал, сотрудничая с иностранной разведкой, проваливал секретные операции — поди разбери, случайно или намеренно — и даже участвовал в заговорах против Гитлера!
А вот в тысяча девятьсот тридцать девятом году Канарис еще был любимчиком. По крайней мере, у самого фюрера.
Ну как, «любимчиком» — очевидно, что глава абвера не может нравиться всем. И это только свои, то есть «дорогие коллеги», а что говорить о чужих. У меня тут Степанов на должности заместителя министра постоянно кому-то мешает, а там целый глава разведки!
— Ну, Оленька, тут еще нужно смотреть на функционал, — смеется светлость, когда я это озвучиваю. — Когда ты отвечаешь за пропуска в Зимний — это одно, и совсем другое — когда сидишь и перекладываешь документы в архиве.
— Как будет прекрасно, если вы перейдете в архив! На вас, наверно, совсем перестанут покушаться, начнется спокойная жизнь…
— Забавно слышать это именно от вас, Оленька!
Я отворачиваюсь с деланым возмущением. Но надолго этого, конечно же, не хватает.
— Ах, как опрометчиво! — шепчет светлость, оказываясь за моей спиной. — Как вы думаете, господа уже решили, что мы достойны их внимания?
Он говорит очень тихо, так, чтобы было слышно только мне — подозревает, что после вчерашнего визита полицаев нам установили прослушку. И я с ним согласна!
Ночью все было спокойно, утром мы уехали слушать завещание Николая Михайловича, а сейчас вернулись и узнали, что в наш номер зачем-то заходили электрики. Вот что им понадобилось? Все же работало.
Сейчас тоже работает, но вокруг нас прибавилось подозрительных проводов. И я отвечаю на шепот светлости серьезно и в полный голос:
— Михаил Александрович, а знаете что? Мне страшно хочется послушать какую-нибудь пластинку.
Проигрыватель — если я правильно его называю — у нас тут же, на столике в спальне. Светлость берет первую попавшуюся пластику, ставит, и я улыбаюсь, услышав оперу «Князь Игорь» Бородина.
Вернувшись ко мне, Степанов вполголоса продолжает расспросы. Что-то мы успели обсудить, пока шли, но не все. Конкретно сейчас Степанова интересуют подробности моих редких встреч с антифашистами — светлость пытается выяснить, упоминали ли те адмирала Канариса.
Я старательно вспоминаю подробности, но сосредоточиться на деле не так-то просто. Чуть слышный шепот на ухо вызывает дрожь, но причина не только в прослушке.
Просто эти дни у нас совсем не было времени друг на друга, а тут еще ладони светлости у меня на плечах, и платье отчего-то расстегнуто. Вот кто из нас его расстегнул? Я или он?
Очень скоро получается так, что я сижу на постели, светлость обнимает меня сзади и шепчет, что, если антифашисты пожелают установить со мной контакт, надо держаться так, словно я не понимаю, о чем вообще речь.
Прохладные губы прижимаются к моему плечу, пальцы находят грудь, ласкают по кругу. Вторая ладонь скользит по моему обнаженному животу… и останавливается, аккуратно избегая чувствительных мест. Возвращается, не давая желанных прикосновений, и все начинается заново.
Подобное безобразие у Степанова, очевидно, в связи с инструктажем. А мне уже не хочется ничего слушать: ни оперу, ни инструкции! Но повернуться светлость не позволяет, и на все мои попытки только сильнее прижимает к себе. Так, что можно понять, что он тоже увлекся процессом.
— Ах, Михаил Александрович, вы, кажется, как-то совсем неприлично одеты! — выдыхаю я, уже не заботясь о прослушке. — Это, знаете… возмутительно!
— Сейчас, Оленька, тише, — шепчет светлость и ненадолго отстраняется, раздеваясь. — Это еще не все. Если они…
Директивы ясны: если нас вдруг решат шантажировать, на провокации не вестись. Светлость уверен, что такую вероятность нельзя исключать полностью. Как и то, что меня могут захотеть устранить.
Впрочем, в какой-то момент мне становится сложно сосредоточиться именно на словах — а не на том, где его руки и губы, и как это замечательно даже под «Князя Игоря».
И светлость уже сам путает слова, а потом и вовсе замолкает, сворачивая обсуждение и переходя к главному.
— Инструктаж закончен?
Короткий смешок, а потом светлость наклоняет меня и наконец-то оказывается внутри.
— Теперь… ах… молчи…
Я кусаю губы, но потом все равно вскрикиваю, когда становится особенно хорошо.
— Оленька, возможно, не следовало так увлекаться, — шепчет Степанов, обнимая меня чуть позже. — Вы все запомнили?
— Каждое слово, — я прижимаюсь к нему и добавляю. — Только не уверена, что смогу воспроизвести это, не краснея.
Глава 3.1
Следующие две недели мы со Степановым улаживаем семейные дела. Вся эта возня с наследством сама по себе достаточно утомительна, а когда дело