— Оленька, вы…
— Так, подождите. Давно я беременна, интересно? — шепотом уточняю я. — До сегодняшнего дня ничего подобного еще не было!
— Думаю, когда-нибудь это должно случится. У меня, конечно, до этого еще ни разу не доходило, — он мягко улыбается, но потом снова становится серьезным. — Ну, Оленька, а теперь расскажите, куда вы опять залезли, и почему вас ищет полиция.
Скрывать такие вещи от Степанова глупо. Я рассказываю и получаю совершенно справедливую выволочку за бестолковость. Со всеми положенными в таких случаях взглядами, с «Оленька, это совсем на вас не похоже!» и так далее.
— И даже не пристрелили, зря лазали, получается! — можно подумать, это возмущает светлость больше всего, но нет. — Даже если бы пристрелили, это того не стоит! Не хочу даже думать о том, что будет, если вас схватят!
На этом месте очень хочется начать рассказывать Степанову про все ужасы, которые только можно было предотвратить, но я сдерживаюсь. Во-первых, светлость прав насчет бестолковости и плана, собранного на коленке, а, во-вторых, он все равно не сможет долго сердиться.
Светлость снимает траурный пиджак, садится за стол, чтобы составить телеграмму — отчет о похоронах для тех родственников, которые не смогли приехать. Я склоняюсь к нему, обнимаю сзади, провожу носом по шее. Думаю расспросить насчет похорон, но Степанов мысленно все еще в Фюрербау — вместе со мной.
— Оленька, мне не нравится, что он вас видел, — серьезно говорит светлость. — Хорошо хоть не в таком виде, как вы сейчас. А что касается похорон, думаю, нам придется задержаться еще на пару недель — сейчас начнутся эти дурацкие хлопоты с оглашением посмертной воли, с долгами, и так далее. Уверен, что не сегодня-завтра нам с вами поставят прослушку, и, скорее всего, наружное наблюдение. Раз уж эти сознательные граждане указали на вас. Я предлагаю запланировать побольше всяких достопримечательностей, чтобы бедные соглядатаи не таскались за нами зря. А теперь, Оленька, — он поворачивается, с улыбкой целует мое плечо, — идите мыться, как собирались, а мне нужно составить конспект похорон для Его Величества.
Глава 2.1
«Конспект похорон» звучит живописно, но больше это похоже на очень подробный донос. Я заглядываю туда, пока светлость лежит в ванне, пытаясь оклематься после всех тяжелых мероприятий последних дней. Там ведь и кроме похорон хватало всего.
Беглого взгляда в «конспект» достаточно, чтобы порадоваться тому, что Степанов не взял меня в змеиное кубло с безутешной родней. Кого тут только не было! Немногочисленные друзья и родные затерялись среди толп любопытствующих, начиная от цвета оппозиции и заканчивая иностранными послами. Все они страдали, вздыхали и рыдали. Моральных убытков для светлости изрядно добавляло и то, что Есения тридцать три раза толкнула речь о том, как здоровье Николая Михайловича серьезно подкосили трагические переживания по поводу родного сына, Василия! Без уточнения предмета переживаний и того, какими именно действиями великого князя с супругой они вызваны.
Тут я не выдерживаю, иду скрести дверь и возмущаюсь:
— Михаил Александрович!.. Мне все-таки следовало поехать на похороны вместе с вами!
— Оленька, я же помню, чем это закончилось в прошлый раз! — доносится из ванной. — Вы пришли в белом, и за вами потом гонялись обиженные!
— Вот еще! Я точно не позволила бы себе прийти так на похороны вашего приемного отца!
Мрачную шутку про то, что с таким количеством его приемных отцов все еще впереди, я опускаю из деликатности.
И это, конечно, неправда: я и не собираюсь приходить в белом на похороны всех врагов. Это было эксклюзивно для Джона Райнера, сыночка того самого Освальда Райнера, с чьей мумией у нас со Степановым было столько хлопот. Какую-то пользу, конечно, гроб с мумией принес, но это совершенно несопоставимо с количеством моральных и финансовых убытков!
С другой стороны, мне-то как раз грех жаловаться. Мы со светлостью прекрасно провели время в Лондоне, вызволяя мумифицированный труп Райнера из лап черных аптекарей, намеревающихся продавать его по кускам платежеспособным согражданам. Пообщались с дальними родственниками Райнеров, лично проконтролировали долгожданные похороны, а еще завели знакомства в музейной среде, поучаствовали в полицейской операции, и я дважды дралась на нелегальных дуэлях. Одна из них, кстати, была с тем самым рыжим студентом, приятелем Райнера, которого так оскорбил мой визит на похороны в белом. Светлость, помню, долго возмущаться, что на дуэлях, значит, рыжий дерется, а как рассчитываться за доставку мумии из Петербурга, так извините! Я предложила послать дуэлянту счет, но рыжий моими стараниями наглотался воды из Темзы и угодил в больницу, и светлость посчитал, что это будет перебор.
Светлость возвращается из ванной с идеей перекрасить меня из блондинки. Но сначала желательно съехать, поругавшись с гостиницей из-за того, что они стучат как Боровицкий и позволяют всяким там полицаям рассматривать меня в одном полотенце.
— И знаете, Оленька, я все еще не решил, что хуже: кинуть дымовой шашкой в Адольфа Гитлера или устроить драку на похоронах Николая Михайловича, — в его голосе слышится улыбка. — После всего, что там было, вы бы точно не удержались.
Пожалуй, это первый и последний раз, когда мы можем так спокойно об этом шутить. Потом, скорее всего, поставят прослушку, и подобных разговоров придется избегать. Да и про волосы это просто шутка. Планировать что-то бессмысленно, нужно дождаться завтрашних газет: вдруг заговорщики все же смогли довести дело до конца? Или, напротив, перепугались и решили сдать меня фашистам? Это будет даже забавно, потому что адрес они не знают, а представлялась я Евой Браун.
Когда Степанов ложится в постель и берет с тумбочки недочитанную книгу, я устраиваюсь головой у него на плече и расспрашиваю про поездку. Светлость совсем не против обсудить похороны и пожаловаться на родню. Он рассеянно перебирает мои волосы и пересказывает все, что не попало в отчет: в основном это касается личных претензий Есении насчет родного сына, Василия. И то, что Степанов примчался из Петербурга, чтобы сидеть у смертного одра Николая Михайловича, а потом достойно проводить его в последний путь, ничуть не облегчает.
— Видите ли, Оленька, предполагается, что я не делаю ничего особенного, — шипит светлость. — Это мой долг, понимаете? А долг, он вроде бы не предполагает ни благодарности, ни нормального человеческого отношения. Я должен — и все. А, и еще виноват во всем. Я — и еще немного вы, Оленька. Но