Не до Берлина, конечно. До линии боевого соприкосновения. Машину должны встретить в «серой зоне», потом меня заберут фрицы, а Георгий Николаевич с сыном… исчезнут. Растворятся в неизвестном направлении. И мне интересно, где они потом всплывают: в какой-нибудь Аргентине или в ближайшем овраге.
Им тоже. Наверно.
Любезные рассказы о том, что мой ребенок в порядке, все эти просьбы сотрудничать — это всего лишь попытки смягчить ситуацию, подстелить соломки. Угодить и этим, и тем. Но получается плохо, не помогает даже слабый ментальный дар секретаря. И даже от попытки напасть я отказываюсь не из-за этих рассказов и увещеваний, а по причине плохого самочувствия.
Единственное, что я все-таки спрашиваю, относится ли Георгий Николаевич к народовольцам. Очень мне интересно, действительно ли они стакнулись с нацистами. А если да, то как идеи спасения России от монархии соотносятся с планами Гитлера в отношении славян.
Удивительно, но я даже получаю относительно честный ответ: сам Георгий Николаевич к народовольцам не относится, но такие знакомые у него имеются. В прошлом веке такие идеи были в моде среди «просвещенных» слоев общества, но в двадцатом веке на одного идейного народовольца, радеющего о благе общества, приходятся двадцать, а то и тридцать «на зарплате». Такого процента как раз достаточно, чтобы втягивать во все это молодежь. Но с этим у них сейчас непросто из-за ужесточения государственной политики в отношении терроризма и из-за войны.
— А к светлости-то что они прицепились? К Степанову? — спрашиваю я, позабыв и про наручники, и про Гитлера. — Почему он так всем мешает? И этим, и тем! Я, может, с самого начала пытаюсь это понять!
Жаль, что сам Георгий Николаевич не забывает про то, кто из нас в плену. Но все-таки отвечает, неохотно, уклончиво: Степанов для Алексея Второго как Меньшиков для Петра Первого, только без клептомании. И не на виду, а в тени. Спокойный, незаметный и тихий, но мешающий уже тем, что многие хотели бы видеть на его месте своего человека. Отсюда и покушения со стороны народовольцев, и фокусы с мышьяком со стороны британской разведки.
Но сам секретарь Степанова никогда в этом не участвовал. Информацией он торговал, это да, но до последнего момента не соглашался причинить светлости физический вред.
— И… я сожалею, что так получилось с вами, княгиня, — осторожно добавляет Георгий Николаевич. — Мы с Михаилом Александровичем неплохо работали вместе. Но ничего уже не исправить. Я понимаю, куда вы клоните, но мой единственный шанс выжить — это убраться туда, где меня не найдут. Даже если мы прямо сейчас вернемся в Москву, Михаил Александрович не простит мне ни государственную измену, ни вас.
Вот тут я стискиваю зубы, чтобы не сказать, что никуда я не клоню! Намеки — это не мое, и договариваться с предателями — тоже!
Ужасно хочется высказать этому гаду, что именно я думаю о его манере предавать тех, кто ему доверяет, а потом отговариваться тем, что «не причинил им физического вреда». Но не выходит.
Пока я формулирую нецензурную речь, мы подъезжаем к немецкому посту — наших Георгий Николаевич старательно избегал — а потом машина останавливается, и мне завязывают глаза. Короткий разговор на немецком, потом пистолетное дуло упирается в бок, и нужно куда-то идти. В другую машину, кажется — мне под повязкой не видно.
Послушно перебираю ногами и думаю: как, интересно, фрицы рассчитаются с этим товарищем — золотом или свинцом?
Глава 35.2
Несколько дней проходят в дороге. Фрицы везут меня на машине, старательно огибая зону боевых действий и избегая мест, где могут бомбить союзники. В «серой зоне» границы между государствами смазаны, вопросом «а что это у вас за девица без документов» никто не задается.
То, что война пришла в Рейх, видно невооруженным глазом. Мне очень нравится эта метафора применительно к Второй мировой войне. Разница с моей прошлой поездкой в Германию ощущается даже несмотря на то, что я почти всю дорогу провожу с мешком на голове.
Да, обращение оставляет желать лучшего. Всю поездку у меня связаны руки — и спасибо, что не так туго, чтобы это мешало кровообращению, вместо созерцания пейзажей в окно я вынуждена рассматривать внутренности надетого на голову мешка, еда, вода и уборная раз в сутки, за любое слово бьют, не агрессивно, но ощутимо. Каждый раз я стискиваю зубы и мрачно радуюсь, что конвоиры не воспринимают меня как существо противоположного пола. А то знаем мы, как нацисты обращались с пленными русскими женщинами, нам такого не надо. Не хочу через девять месяцев родить Сашке брата или сестричку с непонятной национальной принадлежностью.
Машина едет почти без остановок. Водители меняются, меняется сидящие рядом со мной и готовые перехватить любую попытку использовать дар воды маги воды, и через несколько дней — не знаю, сколько, мне сложно следить — мы добираемся до Берлина.
К Гитлеру меня не ведут, запихивают в какой-то сомнительный барак.
Следующая неделя похожа на тяжелый сон после фильма про концлагерь: беленые стены приземистого здания, часовые, камера-одиночка, жесткие нары, скверная еда, допросы. Сначала со мной пытаются разговаривать на немецком, но я притворяюсь, что не знаю языка. Потом приводят переводчика, здоровенного упитанного немца. Какое-то время обдумываю, не стоит ли изобразить, что я не знаю русский, но решаю, что это будет перебор.
Диалог не ладится и без этого — я боюсь сболтнуть лишнего и принципиально отвечаю только на два вопроса: имя и фамилия. Назвала бы и звание, но у меня его нет.
Когда фрицы начинают бить меня за такое злодейское молчание, ужасно хочется сказать, куда должна отправиться эта шайка нацистов. Но вместо этого я снова молчу. Так проще. Не надо думать, разбираться, прикидывать, не сболтну ли лишнего.
Просто молчать — и ловить чужие слова на немецком. Что-то про то, что фюрер вскроет меня как консерву.
Что ж, посмотрим! Я жду этой встречи едва ли не больше встречи со светлостью. Специально не использую магию, чтобы не зародить у фрицев даже тени подозрения. Пускай расслабятся и не вспоминают о том, что я маг. Да, про это наверняка написано в досье, но, если не давать повода заострить на этом внимание,