— Не волнуйтесь, я не укушу, — произносит он с холодным равнодушием, но оценивающим взглядом, когда я приближаюсь. — Просто хочу понять, что за женщина свела с ума моего друга. Он обычно… более расчётлив.
— Может, он просто устал от расчётов? — парирую в ответ, чувствуя, как щёки начинают краснеть.
— Интересная теория, — усмехается. — Скажите, а Демид упоминал, чем именно занимался ваш муж? Кроме очевидного.
Я даже напрягаюсь. Не думала, что Демид с кем-то обсуждал мою ситуацию. Хотя я бы никогда не подумала, что он будет упоминать и меня, а его друг здесь. Еще и говорит, что я интересна Демиду.
— Он говорил, что это служебное расследование, — уклончиво отвечаю. Мало ли с какой он целью интересуется.
— И вас не смутило, что майор лично занимается такими мелочами? — он поднимает бровь. — Что он рисковал карьерой ради жены младшего лейтенанта?
От его слов по спине бегут мурашки. Я и сама задавала себе этот вопрос. Только вот ответа не находила. Точнее, находила: он хотел избавиться от гнилого человека в своей части, а я была удобным механизмом.
— Вы к чему ведёте?
— К тому, что Демид видит в вас что-то особенное. А я привык проверять всё, что кажется ему особенным, — он прислоняется спиной к кузову своей иномарки, вновь бросая на меня оценивающий взгляд. — Кстати, о вашем окружении. Вы живете у подруги, верно? У Марины?
— Да, — осторожно подтверждаю, чувствуя напряжение.
— Как она… справляется? Одна с ребёнком.
Неприятная дрожь пробегает по позвоночнику. Почему он спрашивает о ребёнке? Откуда он вообще знает о Кате?
— Справляется, — сухо отвечаю. — А почему это вас интересует?
— Проявляю участие, — он пожимает плечами, но его взгляд становится каким-то… пристальным и слишком острым. — Девочка… Катя, кажется? На неё похожа? На маму?
Вот тут я не выдерживаю. Это уже не проверка, это что-то другое. Что-то личное.
— Послушайте, что вам на самом деле нужно? Почему вы расспрашиваете о Марине и её дочери?
Мужчина поджимает губы, словно не ожидал вопроса.
— Я бы тоже хотел это знать, — после недолгой паузы произносит он. — Я бы очень хотел понять, почему она решила похоронить меня заживо? — смотрю на него и не сразу понимаю смысл его слов. — И, Алина? — после недолгой паузы продолжает, вновь бросая на меня оценивающий взгляд. — Демид — лучший из мужчин, которых я знаю. Не сломайте его. Ему и так досталось.
Он разворачивается и садится в свой внедорожник, быстро выезжая со двора. А вот я так и стою на месте. Он ведь точно не приезжал ради Демида.
Поднимаю голову и смотрю на дом. Окон с этого угла дома не видно, но что-то мне подсказывает, что подруга смотрит. И он ведь точно приезжал сюда ради неё.
В квартиру я возвращаюсь медленно. Марина на кухне, что-то режет, на плите кастрюля.
— Ну что, поговорили? — бросает она через плечо.
— А ты что, в окно не подсматривала? — пытаюсь шутить, но голос срывается.
— Прямо как в том анекдоте. Соседка за солью забегала.
Я подхожу чуть ближе, потому что разговор слишком странный.
— Марин… Он… Тимур. Он спрашивал не только о Демиде. Он спрашивал о тебе и… Кате.
Нож с грохотом падает на разделочную доску. Я не вижу лица подруги, но замечаю, как она резко напрягается.
— О чём именно? — её шепот едва слышен.
— Спрашивал, на кого Катя похожа. Сказал… — я делаю глубокий вдох, — что три года назад его «похоронили заживо». Я не знаю, как это понимать. Он ничего не сказал. Все это… вы знакомы?
— С кем? — её голос становится едва различим.
— С Тимуром. Он так представился.
— Тимур… — она произносит его имя, и в её голосе какой-то странный страх появляется. — Нет… Нет, нет, нет! Это невозможно, Алин.
Она начинает суетиться. Вытирать грязные руки о чистое полотенце. Затем ко мне разворачивается, в глазах самый настоящий испуг и страх. Она хватает меня за запястья, смотрит как самый настоящий оленёнок, на которого направили оружие.
— Он не должен был узнать! Не должен! Понимаешь!
— Кто узнать? О ком? Я не понимаю, Марин.
— О Кате. Я… я скрыла её от него. Он отнимет её! Я знаю! Он отнимет у меня мою девочку!
— Почему? Почему это должно произойти? — её взгляд наполняется слезами. Она пытается сделать вдох, который ей явно тяжело даётся.
— Тимур — мой бывший муж, и он… он не знает о Кате. Я сказала, что девочка не выжила после родов. Я… просто… просто не хотела, чтобы этот изменщик и предатель был в нашей с дочкой жизни. А сейчас… сейчас….
— Тихо, — успокаиваю её. — Всё будет хорошо.
— Нет, Алин, — она головой мотает. — Не будет, потому что я его знаю. Он всегда был собственником, и сейчас он точно захочет вернуть своё по праву.
Глава 17
Демид
Груша отскакивает от моих ударов с глухим, ритмичным стоном. Правый хук, левый джеб, апперкот. Мышцы горят, дыхание ровное, но учащенное. Физическая нагрузка — единственный способ не сойти с ума от навязчивых мыслей о ней. О её глазах, полных обиды и недоверия. О том, как её пальцы сжали стебли тех дурацких белых роз.
— Да ты сам не свой, Громов! — раскатистый, довольный смех друга оглушительно грохочет под сводами частного спортзала. — Железный человек, гроза подчинённых, а сам под окнами какой-то девушки дежурил с букетиком! Признавайся, майор, на тебе точно приворот!
Я бью по груше с такой силой, что она отскакивает и летит обратно с угрожающим свистом.
— Я не дежурил, — сквозь зубы бросаю. — Я просто… хотел лично принести извинения.
— О, да! — Тимур с довольным видом присаживается на скамейку рядом. — Теперь цветы и приглашение на свидание именно так и называются. Прямо классический майор Громов.
— Заткнись, Тимур, — рычу я, снимая перчатки. — Ты ничего не понимаешь.
— Я понимаю, что ты ведёшь себя как последний романтик, а это с тобой случается… никогда? — он не унимается.
— Мне кажется, или ты повторяешься? — Отмахиваюсь полотенцем от пота. — Кажется, у тебя уже самая настоящая старость началась.
Друг только сильнее ржать начинает.
А я рядом присаживаюсь. По факту он прав. Я не узнаю себя. Эта хрупкая блондинка сломала все мои шаблоны.
— Ладно, не кипятись, — Тимур смягчается, хлопая меня по плечу. — Шучу. Рад за тебя. Пора уже кому-то, кроме службы, в твоей жизни появиться.
— Ты лучше скажи, когда обратно? Столица без тебя точно скучает.
Он смеётся, облокачиваясь спиной к стене.
— Ты никогда не умел тонко намекать на то, чтобы сваливали, — он скалится, явно что-то задумал. —