И они пошли.
У раскрытого окна комнаты дежурного по полку Валид-Хан остановился и жестом подозвал Степанова. «Трагедия нравов или комедия положений», — шепнул он Степанову, когда тот подошел.
В маленькой и тесной комнатке дежурного находились не менее пятнадцати проверяющих из вышестоящего штаба. Они теснились вокруг стола, стоящего перед окном, за которым с глубокомысленным видом сидел помощник комфлота адмирал Жакаров. Он разглядывал разложенную на столе карту острова, испещренную всевозможными пометками. Перед Жакаровым, вытянув руки по швам и упираясь объемистым животом в стол, стоял командир экипажа и что-то тихонько ему докладывал.
— Молчи, жирный, пока в рыло тебе не въехал, — неожиданно остановил Романовского Жакаров и, не оборачиваясь, обратился к проверяющим офицерам: — Какие есть мнения?
Дальнейшее напоминало давку в петербургской конке в час «пик». Проверяющие стали пыхтеть, сопеть, толкаться, стараясь пробраться поближе к адмиралу; посыпались на пол фуражки и оторванные пуговицы. Офицеры штаба громко выкрикивали свои предложения, но ничего понять было невозможно, возник приятный базарный шум.
— Молчать, уроды! — хлопнув по карте ладонью, заорал адмирал. Все смолкли. Адмирал задумался. Вероятно, в его голове рождался гениальный план, и когда этот план созрел, адмирал его немедленно обнародовал: — Значит так, — козел жирный… Ищи, как хочешь, а не найдешь, тебе конец. Все!
Проверяющие замерли, пораженные величием и остроумием предложенной схемы поиска, а когда адмирал встал, они прижались к стенам и стали почти невидимы.
— Назад полный! — шепотом скомандовал Валид-Хан, увидев, что Жакаров подошел к двери. Он схватил Степанова за руку и увлек за угол здания.
Какими-то тропами, перепрыгивая через трубы, заборы, канавы и груды мусора, Степанов и Валид-Хан поспешно ретировались и по окончании бегства оказались в квартире штабс-капитана.
Будильник, вероятнее всего, звонил, но капитан-лейтенант Попов его не услышал, а потому проснулся ровно через двадцать минут после начала утреннего построения, когда со строевого плаца полка в комнату доносилось гнус-ненькое веселенькое дребезжание полкового оркестра, сопровождающее прохождение полка торжественным маршем.
Как мы уже знаем, Андрюша служил не первый год, а потому он не стал судорожно искать разбросанные по квартире брюки, рубаху и другие предметы военной формы одежды и второпях натягивать их на себя, а, бросив взгляд на будильник, повернулся на спину и стал смотреть в потолок.
«Экая гадость!» — в очередной раз подумал он о потолке, самочувствии и своей жизни.
Попов уже попал в списки опоздавших, а самочувствие его было не очень хорошим. Накануне они с Ноткиным раздобыли довольно много водки, выпили ее, слушали Жанну Бичевскую и Окуджаву и доболтались до того, что Ноткин объявил себя наместником Христа на земле, а Андрюша, не отставая от него, объявил себя Буддой. Всех подробностей вчерашнего вечера Андрюша не помнил и стыда не испытывал, а чувствовал только какое-то отупение. Он повернулся на бок, лицом к зашторенному окну, и стал гадать, какая на улице погода; а потом мысли его плавно оторвались от метеорологии и стали вольно блуждать вокруг различных предметов, не имеющих абсолютно никакого отношения к реалиям сегодняшнего дня и выполнению служебных обязанностей. Он вопрошал себя, зачем они вчера так напились, попутно припомнив, что Кант достиг наибольших творческих успехов в те дни, когда не пил вина; потом он стал искать истоки героизма Жанны д'Арк, потом обдумывать методологию Фрейда, потом замелькали обрывки каких-то религиозных постулатов, и кончилось все тем, что Андрюша стал судорожно и со стыдом припоминать, не ходили ли они ночью по городку в поисках сексуальных приключений и не засветились ли при этом. Решив, что не ходили и не засветились, он наконец-то сбросил ноги с постели и после некоторого раздумья встал и пошел на кухню. Проходя по залу, мимоходом отметил, что беспорядок не очень большой, посмотрел на себя в зеркало и, не обнаружив явных признаков алкогольного разложения (сизый нос, полопавшиеся капилляры, утрата классового чутья), решил, что пить больше не будет. Никогда!
А начиналось все вчера абсолютно безобидно. Накануне закончилась очередная проверка штаба флота, которая продолжалась три дня. К ней часть готовилась целый месяц, готовилась яростно, с напряжением всех своих жалких сил и возможностей. Андрюша сам проторчал этот месяц непрерывно в части, возвращаясь домой только к ночи, благо его не ждало дома счастливое семейство. Он измотал сам себя, измотал подчиненных, получил за это время два выговора и три благодарности. Он приходил вечером в уныние и отчаянье от тупости и ненужности происходящего, чтобы утром с новыми силами пытаться успеть за всеми, часто противоречащими друг другу требованиями уставов, директив, наставлений и просто личных пожеланий командования. И все вокруг тоже красили, белили, переписывали старые планы, клеили бирки строго установленного образца, стирали, зашивали, зубрили, проверяли и отчитывались, били в живот и по лицу, ругались и просили, умоляли и объясняли, крали, возмещали и доставали, строили подчиненных и инструктировали, копали и ремонтировали, ломали и снова ремонтировали.
Наконец этот кошмар кончился, часть получила свою заслуженную «троечку», и радостный командир, руководствуясь извечным принципом «если пьянку нельзя предотвратить, ее нужно возглавить», разрешил отметить эту победу казенным спиртом, который снабженец тут же списал на протирку водолазного снаряжения при проведении водолазных спусков. И кончилось бы все тоже безобидно. Но в какой-то момент Андрюша начал петь романсы, аккомпанируя себе на пианино, замполит части счел эти романсы идеологически вредными и захлопнул крышку инструмента, больно прищемив Попову пальцы. Андрюша вскипел и вступил с замполитом в идеологическую дискуссию, в которой разбил противника наголову, используя свое явное преимущество в количестве и качестве прочитанных книг. Правда, он вовремя остановился и не стал доводить дело до возможных будущих разбирательств с особым отделом.
Все замполиты боятся идеологических диверсий и идеологических провокаций.
Попов вспомнил, как, будучи курсантом военно-морского училища, он был на учебном корабле «Бородино» в учебном походе с официальным визитом в Голландию, в Амстердам. Корабль стоял у стенки, множество людей пришло посмотреть на советских моряков. Их водили по верхней палубе, рассказывали и показывали, выполняя указание быть вежливыми, подтянутыми и приветливыми.
Когда на корабль зашла очередная группа экскурсантов — стайка женщин молодых и не очень, красивых и не очень, — никто не придал этому особого значения. Специально назначенный офицер повел их по кораблю, Андрюша тоже ходил с ними и что-то лопотал по-английски, потому что английский он неплохо знал и был специально для