Не сунулись сюда в войну японцы, и город жил обыденной мирной жизнью. Но именно русско-японская война показала незащищенность позиций обороняющихся русских войск, что позволило врагу ценой сравнительно небольших потерь нанести им поражение. Урок, что называется, пошел впрок, Владивосток решено укреплять еще лучше.
Во Владивосток спешно прибыл министр финансов России с целью инспекции местности, где должна возводиться линия обороны. На Владивосток денег жалеть нельзя — таков его вывод. Для строительства отпущено сто миллионов рублей золотом.
— Когда деньги выделены — это хорошо, — подытожил штабс-капитан. — Главное, чтобы не все украли. Вы не обижайтесь, что я вам лекцию читаю, сами скоро матросам рассказывать будете.
Начал рассказывать Валид-Хан и об экипаже.
Учебный экипаж, в который попал служить Степанов, создали в какое-то лето после 1889 года. Точного года никто не помнил, даже полковник Романовский, однако день рождения экипажа отмечали исключительно во второе воскресенье августа, спирт пили казенный и хулиганили пре-громко. Создали экипаж с целью весьма благородной — научить молодого матроса азам флотской жизни. Не на корабле же крестьянина учить, где он чего доброго или отсек водой забортной затопит, или погреб артиллерийский взорвет, или в кузне корабельной руки себе раздробит.
Но… Экипаж расположили в глуши, в стороне от основных островных сил, в стороне от контроля, кораблей и перспектив. И хорошая идея, как на Руси всегда бывает, разбилась о гаденькую действительность.
Это Поспеловский гарнизон, рожденный батареей артиллеристов, после русско-японской войны разросся до 3 тысяч человек. Теперь на его территории находились два батальона сибирских стрелков и рота артиллерии. Здесь располагался крепостной продовольственный магазин и госпиталь, корабельный пирс и воинский храм. Долгое время купола воинского храма и низкий звон его колоколов встречали военных и торговых моряков на подходах к городу в проливе Босфор Восточный.
Экипаж стоял в глуши, командование им не интересовалось. Постепенно экипаж превратился в приют штрафных и неспособных офицеров. Можно представить, какие офицеры оказывались в этом экипаже и в чьи руки вверялось важное дело воспитания молодых матросов. Это были руки неудачников, пьяниц, бесталанных разночинцев. Эти руки бестрепетно передавали бразды обучения и воспитания безграмотным унтерам, столь же бестрепетно хватали то, что еще не успело украсть высшее командование, и ничего не держали, кроме стакана, удочки или столового прибора. О кораблях забыли совершенно, хотя они постоянно мозолили глаза, стоя поблизости на рейде. И если поначалу в экипаже блистали флотские чины мичманов, лейтенантов, капитанов 2 и 1 ранга, то теперь повсюду были понатыканы прапорщики, майоры и даже жандармские ротмистры и казачьи подъесаулы.
Нет, конечно же, как и во всяком обществе, встречались личности светлые, способные что-то делать, но полнейшая бесперспективность службы, косые взгляды сослуживцев и особая ненависть командования быстро отбивали у них охоту к переменам и загоняли их во внутреннюю эмиграцию. И они уходили в чтение философских трактатов, бурные любовные истории, пошив рединготов и фраков, в изощренные озорства, изучение восточных боевых искусств и в ожидание предстоящей пенсии. Светлые личности, к сожалению, не определяли лицо и направления деятельности полка.
Вот в эту контору или, как говорили офицеры экипажа, в наш «говенный полчок» и попал выпускник славного Александровского юнкерского прапорщик Степанов Юрий Николаевич.
— А впрочем, сами все увидите и на своей шкуре почувствуете, — прервал свой рассказ штабс-капитан.
Когда нечего сказать, надо или молчать, или говорить о службе. Поначалу штабс-капитан хотел и дальше говорить о службе, но, видно, служебные дела его интересовали мало, если интересовали вообще, да и Степанов был еще недостаточно информирован, чтобы с интересом обсудить, каков негодяй ротмистр Канарейкин, не давший Мыскову казенную боевую повозку, чтобы довести рассаду до дальнего огорода, или же каков негодяй Поконин, проверивший занятия у Граве и Бирюкова именно в то время, когда они грели свои телеса на пляже, и безжалостно заложивший их командиру экипажа. Поэтому Валид-Хан вскоре замолчал, уткнувшись в книжку Китса, а Степанову он подсунул Аристофана.
Примерно час они молча листали книги, изредка подогревая свой читательский пыл коньяком, салатом и папиросами, но потом с неизвестно кем брошенной фразы разговор продолжился и на этот раз затронул почему-то философию. Оказалось, что Степанов — человек верующий и даже имеет нравственные идеалы, а Валид-Хан — атеист, хотя и верит в карму. Оказалось, что Степанов верит в жизненную философию стоиков, хотя Сократа ему жалко, а в практике сегодняшнего дня ему нравится модная методология Фрейда, и в своей будущей офицерской службе он будет ее использовать, чтобы знать своих людей, помогать им, учить их думать о благе России. Валид-Хан в ответ на это покривился, но комментировать не стал и даже изложил свою жизненную философию. Это оказалась странная смесь из идей самых разных людей — Боссюэ, Ле Данте-ка, Декарта, Таксиля, Гобино, Нигитэ, Шопенгауэра, того же Фрейда, Феррера.
Штабс-капитан подозревал, что его денщик неокантианец, но Семен, по мнению Валид-Хана, к критике чистого разума пришел не путем долгих интеллектуальных исканий, а на основании своего нехитрого житейского опыта.
Воззрения штабс-капитана напоминали лоскутное одеяло, у каждого авторитета Валид-Хан взял по кусочку и создал свое собственное странное покрывало. Степанов разгорячился, стал бегать по комнате и говорить, что так нельзя, но штабс-капитан очень ласково посмотрел на него, сказал: «Мне так нравится», и Степанов притих. Действительно, нравится так нравится.
Потом штабс-капитан поделился своей идеей найти золото чурчженей, которое они, согласно легенде, известной всем, спрятали на этом острове во время нашествия китайской династии Цинь. Но он хотел бы вычислить место захоронения золота аналитически, а не бегать с лопатой по всему острову. Степанов легендой заинтересовался, штабс-капитан ее рассказал.
Легенда о золоте чурчженей, рассказанная штабс-капитаном Валид-Ханом.
Когда корабли династии Цинь, перенеся два жесточайших тайфуна, вошли в незамерзающую бухту Трепанга, их не встретил никто. Это было удивительно, потому что в бухту впадала чистая река, морские воды были полны рыбы, а леса — дичи. Главнокомандующий прибывшей армией Чау Пин подивился такой безалаберности чурчженей — хозяев этой земли.
Не встретив врага, воины вздохнули с облегчением и отправились на охоту. Они больше двух месяцев отдыхали, охотились, ловили рыбу и трепанга. От такой жизни воины зажирели и обленились. Уровень дисциплины катастрофически упал, начались перебранки и роптания. Чау Пин был этим страшно обеспокоен, прекрасно понимая, что «сытый дракон сжигает землю».
«Сытые драконы» хотели добычи и женщин. Нужны были или тяжелый труд, или победоносное наступление, которое решило бы все проблемы, но главнокомандующий ждал гонца от южной группировки войск императора с вестью