Наконец гонец прибыл. Казнив в назидание войску ровно сто проштрафившихся воинов, десять из которых были десятники, Чау Пин повел свое пятитысячное войско на запад завоевывать землю чурчженей.
Земля была богатой, жили чурчжени бедно. Добычи было мало. Но воины пока верили, что лучшее — впереди.
Слабо объединенные племена не могли противостоять императорской армии, но сражались они храбро. Как разъяренные обезьяны чурчжени бросались из засад на воинов великой китайской армии, убивая их в самых неожиданных местах и самыми неожиданными способами. Китайцы мстили сожженными деревнями, четвертованными вождями и грудами чурчженьских черепов, выложенными на возвышенностях.
Когда чурчженьские вожди, наконец, собрались на военный совет, было уже поздно. Западная и южная группировки императорской армии объединились и вели общее наступление, а с севера путь чурчженям преградили тунгусские племена.
Обсуждать уже было нечего. Оставалось только идти к завоевателям и выторговывать условия, по которым чурчжени могли как-то существовать на этой земле. Посовещавшись, вожди возложили эту миссию на вождя по имени Белый Тигр. Оставалось только решить, что делать со святыней чурчженей — золотыми идолами.
Позвали шамана по имени Слышащий Небо и спросили об этом. Всю ночь и весь день шаман спрашивал Великих духов, плясал с бубном и выкликивал заклинания. А вечером следующего дня он явился к вождям и сказал им:
— С неба мы пришли на Землю. А на эту землю пришли мы с великих холодов. Через много-много лет предстоит нам вернуться обратно на небо. Должны дети наши и внуки остаться жить и дождаться посланца оттуда. А своих идолов каждое из четырех оставшихся племен спрячет на границах нашей земли — южной, северной, западной и восточной.
На том и порешили. Племени Белого Тигра предстояло захоронить идолов на восточной границе земли чурчженей — в Бухте Трепанга.
Ранним утром в обстановке абсолютной секретности Слышащий Небо и еще семь воинов, груженные золотом и самым легким оружием, выступили в поход. Им предстояло пройти на север до границы тунгусских племен, а потом повернуть к востоку и по узкой полоске ничейной земли, разделяющей тунгусов и китайские войска, добраться до Бухты Трепанга и надежно спрятать святыню предков до лучших времен.
Они шли целых два месяца. Шаман ни разу не позволил воинам напасть на китайцев, сжечь их продовольствие или похитить оружие. Великие духи вели воинов, спасающих святыню, и никто не погиб, никого не задрал титр или медведь.
В прекрасный солнечный день восемь чурчженей вышли к Бухте Трепанга. В бухте стояли китайские корабли, на берегу стоял новый город, в котором люди говорили на чужом языке. Воины задохнулись от ненависти. Но они знали, что сделали то, что должны, и успокоились.
Чурчжени спрятались в лесу под самым носом у китайцев, но их никто не заметил, хотя Слышащий Небо снова бил в бубен, творил заклинания и спрашивал духов, где им спрятать сокровище.
Утром шаман велел воинам перебраться через узкую полоску моря на большой остров, закрывающий вход в Бухту Трепанга. Духи не сказали, как это сделать, но это знал воин по имени Играющий Лосось. Он срубил дерево, очистил его от веток, и на этом бревне со своей тяжелой ношей чурчжени перебрались на остров.
И снова шаман спрашивал духов, где спрятать сокровище. Он спрашивал день и ночь, потом еще день и ночь, и на третий день Великие духи указали место.
Воины начали тяжелую работу. Палками-копалками они рыли яму, потом прятали святыню предков, потом ставили туда свои самые хитрые охотничьи ловушки. Когда все было готово, шаман запечатал хранилище своим страшным заклятьем.
Степанов идее поиска золота не удивился, а, напротив, даже пожелал принять в данном предприятии активное участие.
Остаток дня они провели в каких-то бестолковых занятиях, не переставая при этом пить коньяк, и, естественно, напились сильно. Все развлечения они запомнить, конечно, не могли, и в памяти осталось что-то бессмысленное. Сначала Валид-Хан взвешивал на кухонных весах философские книги, пытаясь определить, чья же философия весомей, а Степанов, лежа в кресле, твердил, что так он может определить только степень уважения издателя: кто тяжелее, тот и победил.
Потом штабс-капитан играл на виолончели музыку эпохи Возрождения. Иногда он переставал играть: в эти моменты он прикладывал смычок к плечу и прищуривался, как будто целился в Степанова, и спрашивал: «Степанов, вы представляете, как разлетятся ваши мозги, если вам в башку попадет разрывная пуля дум-дум?»
Степанов соглашался, что эстетики в подобном зрелище маловато, а стену белить будет трудно. Потом виолончелью завладел Степанов и начал играть странную редкую музыку, объясняя, что это музыка будущего. Валид-Хан сначала морщился, как от зубной боли, но вскоре пооб-выкся, уловил гармонию, взял перо, чистый лист бумаги, да и зарифмовал довольно длинное стихотворение, которое с ходу посвятил Степанову.
Изваляться в росе нагишом,
Провопить ей вакхический гимн,
Исступленно грозить палашом
Всем врагам — и своим, и чужим.
А потом стать спокойней, мудрей,
Позабыть сквернословную быль,
И на скрипочке старой своей
Поиграть тихо «Звездную пыль».
Заиграет, заплачет свирель,
И придет всем владеющий Пан.
Он расспросит тебя о любви,
Выпьет доброго пива стакан:
«Ведь неправда, что время ушло,
Наши чресла способны на бой».
В сопках ночью вдруг стало светло,
В ноябре потянуло весной.
Унесись тихо мыслью своей
В Петербурга заснеженный рай,
Грустно слушай осеннюю песнь
И Кармайкла тихонько играй.
Потом они пошли на берег моря (естественно, с бутылкой и краюхой хлеба). Солнце к тому времени клонилось к закату, собираясь спрятаться за чахлые строения на мысе Бобкова, и задумчиво висело где-то на уровне трубы кирпичного завода. Море было синим и блистало, небо — голубым, а земля — зеленой. Было жарко. Валид-Хан и Степанов лениво сидели на песке, так же лениво болтали и смотрели на стоящие на рейде корабли. Иногда штабс-капитан вскакивал и поднимал руки вверх, как будто сдаваясь, прося при этом дозволения покаяться в грехах публично. Степанов тут же останавливал его, сообщая, что он не из контрразведки и не из охранного отделения, а покаяние, как и любовь, — дело весьма интимное, и в публичном акте покаяния есть что-то неприличное. Валид-Хан соглашался и присаживался на песок.
Мимо проходили самого разного рода люди. С катера, прибывшего из города, возвращались по своим домам обыватели. Они тащили на своих могучих плечах самую разную поклажу — продукты, водку, мануфактуру, пакеты