— What can you do, old man? — тихо спросил Валид-Хан полкового командира.
— Nothing, — тихо ответил командир экипажа и сам удивился своему ответу. Он никогда не знал английского, всегда довольствовался своим малоярославским, с изрядной примесью русского матерного, говором. И теперь столь внезапное овладение языком англосаксов ужаснуло его. На язык лезли цитаты из Харингтона и Китса. «Молчать!» — хотел закричать командир экипажа, но вместо этого он прокашлялся и начал:
— То be or not to be…
Хотя и в скверной манере провинциальных актеров, он дочитал монолог до конца и тихо сказал:
— Какая прелесть…
Капеллан тоже не остался в долгу и без всякой подготовки ошеломил окружающих «Нравственными письмами» Сенеки. Сказать, ошеломил — значит пойти против истины. После первой же фразы, сказанной не по-русски, все вернулось в свою колею. Капеллан третьей роты сообщил Граве со всем негодованием, на которое был способен, что грудь у малютки слаба. Мысков решил, что с сельдереем больше связываться не будет. Фон Лер содрал расписку на 100 рублей с Давыдова, а Поконин, которому никто не лил воду на голову и не сулил невзгод, тихо уснул, свернувшись калачиком под столом.
С необычайной грустью, тихой печалью в голосе Романовский сказал капеллану:
— Нас не понимают.
— Идем отсюда, брат, — сказал капеллан, вынимая из-под рясы потрепанный томик Шопенгауэра.
Полковой командир сорвал с себя вицмундир, с неизъяснимой русской тоской швырнул его на пол и стал топтать ногами. Отец Федор разорвал на груди рясу и остался в исподнем. После этого они вышли и тихонько прикрыли за собой дверь.
Непредубежденный наблюдатель был бы удивлен, если бы увидел через несколько минут поднимавшихся в сопку блестящего командира экипажа и грозного полкового капеллана.
Романовский был босиком, в домотканой рубахе на выпуск, в холщовых штанах, с холщовой сумой через плечо. В руках он держал связку воздушных шаров. На его голове была бурлацкая шапка, и только бритые щеки, непомерная упитанность и ухоженные ногти выдавали в нем выходца из дворянской семьи, которому только отцовские долги закрыли дорогу в гвардию. Он беспрестанно цитировал Рембо, говорил по-французски с легким марсельским акцентом и прерывался только для того, чтобы крикнуть «Бог мой, какая прелесть…»
Отец Федор тоже принарядился. Он был одет в костюм кочующего цыгана и толкал перед собой тяжелую тачку, груженную щебнем и булыжниками. Булыжник срывался, тележка не хотела подниматься в сопку, но сравнение с Сизифом не приходило в голову полковому капеллану, и не хулы и молитвы срывались с его языка; отец Федор цитировал нравственные законы Канта, периодически произнося фразу «Страдание очищает…»
Они поднимались по узкой тропинке. По обочинам стояли статуи, присмотревшись к которым отец Федор воскликнул:
— Смотрите, это же Мишка Волк. А это — купчина из городского лабаза… А это — контрабандист Прохор…
Романовский тоже присмотрелся к статуям:
— Да нет. Это статуи из московского музея изобразительных искусств. Эпоха Рима, статуи римских императоров.
— А что же у них рожи такие бандитско-купеческие?
— Такова диалектика жизни, отец Федор. К власти приходят люди как раз с такими лицами.
Отец Федор бросил свою тачку, остановился и, подбоченившись, стал очень пристально смотреть на командира экипажа.
— Может, и государя императора лицо вам не нравится? — спросил он и, не дожидаясь ответа, бросился на Романовского. Отец Федор схватил командира экипажа обеими руками за бурлацкую шапку, отчего она налезла Романовскому на глаза и уши, и стал сильно трясти, приговаривая: «Я тебе покажу, как о Государе без почтения…» Романовский от неожиданности выпустил из рук шарики, и они полетели вверх. Потом командир экипажа изловчился и сильно ударил капеллана под дых, соперники крепко схватились и упали на землю. Некоторое время они еще барахтались в жаркой схватке, а потом успокоились и снова стали подниматься по тропинке.
Они остановились только на небольшой полянке на вершине сопки Сибирской. Уставших путников не удивил небольшой костерок, заботливо поддерживаемый штабс-капитаном Валид-Ханом. Штабс-капитан был в полосатом купальном трико и грубых матросских ботинках.
— Это где-то здесь, — задумчиво произнес Романовский.
— Да, наверное. Вон и Валид-Хан, — поддержал его полковой капеллан. — Мясо, наверное, жарит.
При этих словах Романовский и отец Федор почувствовали голод и подошли к костру.
— Мясо жарите? — спросил отец Федор.
Штабс-капитан отрицательно покачал головой.
— А костер зачем? — поинтересовался Романовский.
Валид-Хан молча пожал плечами. Полковые начальники уселись на поваленное дерево и замолчали. Они сильно устали.
Первым заговорил Романовский:
— Что-то сегодня день как-то не так идет. Тревожно мне что-то. Да и вы, господа, странные фортели выкидываете. Что это было на совещании? Вы чего так вырядились?
«На себя посмотри», — хотел сказать Валид-Хан, но промолчал.
— Вера меня позвала, — ответил полковой капеллан. — А вы зачем?
— Что-то праздника захотелось, такое дело сделали важное…
— Будет нам праздник! — злобно вмешался Валид-Хан.
— О чем это вы? — испуганно спросил отец Федор. — Не надо нас пугать, нам и так очень тревожно.
— А вы прислушайтесь, — предложил штабс-капитан.
Капеллан весь напрягся:
— Я ничего не слышу…
— Я тоже. Птицы не поют.
— Ну и что?
— Ничего. Не поют.
Воцарилась тишина. Потом офицеры услышали заунывные звуки маяка — на бухту Новик лег туман. Туман медленно поднимался.
— Туман идет, надо бежать отсюда, а то заблудимся, назад тропу не найдем, — заволновался Романовский.
Но никто не успел последовать его совету. Туман лег внезапно и плотно. Собеседники почти не видели друг друга. И тут вдруг страшно стемнело.
— «Мгла падет на города ваши…», — запричитал отец Федор.
— Заткнитесь, отец Федор. Сядьте и успокойтесь, — попытался успокоить его командир.
— Будет нам праздник, — снова злобно сказал Валид-Хан.
Звук маяка приближался, это тоже было непонятно и страшно. Офицеры сели на землю и прижались спинами друг к другу.
— Молитесь! Молитесь! — кричал капеллан.
— Да уймись ты, инквизитор, — уже грубо одернул его полковой командир.
— Тогда я за вас помолюсь, — сказал отец Федор и стал шепотом молиться.
А звук маяка в темноте все приближался, а потом перешел в какие-то ритмичные гулкие удары. Послышалась незнакомая речь.
— Японцы пришли, — ахнул Романовский.
— Нет, японский бы я узнал, — возразил капеллан.
Голос и ритмичные удары все приближались. Отец Федор молился.
Внезапно стало как-то светлее, а туман стал сжиматься, и через несколько минут офицеры увидели белое плотное облако, которое перемещалось по поляне. Они бросились за поваленное дерево и спрятались там, а когда высунулись посмотреть на облако, увидели очень странного человека. Он был одет в восточного покроя одежду, в руках держал бубен. Человек приплясывал, бил в бубен и что-то выкрикивал на незнакомом