В дальнейшем стороны свои обязательства исполнили.
На рассвете Степанова расстреляли…
Можно было бы много рассказывать о том, как это было. Как под счет раздавали патроны, как офицеры и унтера умоляли неуклюжих матросов ничего не перепутать, нажать именно на курок, наводить оружие только на Степанова, а ни в коем случае ни друг на друга, не лезть под выстрел, не закрывать глаза при стрельбе. Дух боязни пролета витал и здесь.
Можно было бы рассказать, как тяжело, в муках умирал Степанов от множества ран, ни одна из которых не оборвала его жизнь сразу, как полковой врач, изрядно нетрезвый, пошевелил сапогом его тело и, вяло махнув рукой, произнес: «Можно вскрывать…», как плакал, упав на землю Володин, размазывая по лицу грязь и слезы, как Чух-лов, глядя на Володина, заносил очередные пометочки в свой блокнот… О многих деталях можно поведать.
Но мы не станем этого делать.
Нам и так тяжело.
Попов очнулся. Он лежал на спине, во рту было полно слюны, голова была в чем-то липком и страшно болела. Андрюша находился на каком-то чердаке — над головой в тусклом свете, проникавшем с улицы, виднелись чердачные перекрытия. Попов хотел повернуться, но при малейшем движении голова страшно раскалывалась, и Андрюша мысль о движении на некоторое время оставил. «Здорово они меня», — подумалось ему. Потом он стал вспоминать подробности прошедшего дня. При мысли о том, что вслед за пьянством придется оставить и случайные связи, Андрюша загрустил, но тут же ему стало легче, и он нашел в себе силы повернуться. То, что он увидел, радости ему не добавило.
У чердачного окна лежал человек, время от времени поглядывая то в окно, то в оптический прицел лежащей рядом с ним винтовки.
«Вот же влип!» — подумал Андрюша и стал потихоньку отползать, не обращая внимания на состояние головы, рук и единственного приличного костюма.
Человек заметил его и спокойно, даже как бы нехотя, подошел к нему. Снизу он казался просто огромным. Его заляпанные грязью кроссовки уперлись прямо Попову в лицо. Человек навел на Андрюшу пистолет с глушителем и прошипел:
— Лежи, падла, как лежал, а то пришибу!
Андрюша замер, но когда человек снова занял свое место у окна, он снова пополз неизвестно куда, подальше от страшного человека. Тот снова подошел к нему, но на этот раз очень больно ударил Попова ногой в живот, и снова занял свою позицию. Андрюша снова пополз, и снова получил удар. Так продолжалось несколько раз, и снайпера это даже развлекло и развеселило. А когда Андрюша отполз, по его мнению, слишком далеко, он с легкостью подтащил Андрюшу за ногу на прежнее место и снова уставился в окно.
— Мужик, отпустил бы ты меня, я знать ничего не знаю, я тут случайно… — заканючил Попов, но мужик дотянулся до него на этот раз рукой, и Андрюша замолчал.
Сколько было времени, где Попов находился, было неясно. Много было и другого неясного, особенно туманными были ближайшие перспективы. Андрюша неудобно лежал на каких-то камнях. Он зажал камень в кулаке и стал ждать. Ждал он долго, и когда снайпер на какое-то мгновенье отвлекся, Андрюша собрал все свои силы и решимость и обрушил камень на голову врага. Он снова и снова лупил врага по голове, то страшно крича что-то нечленораздельное, то приговаривая: «Вот тебе власть сильного, вот тебе индивидуальный террор, вот тебе партизанщина! Патриа о муэрте!» Снайпер затих. Попов пощупал его пульс, пульс был. Андрюша, покачиваясь, куда-то побрел, нашел выход и стал спускаться по лестнице вниз. Когда Попов услышал наверху отдаленный выстрел, он, как мог, ускорился, но все равно двигался очень медленно. Андрюша очень устал, ему было очень плохо.
На улице он осмотрелся. Попов стоял у девятиэтажного здания, неподалеку светились огни «Роял Парка».
Остаток ночи Андрюша пробирался к 36 причалу, умываясь у колонок, прячась во дворах и подворотнях, избегая освещенных улиц, и все это время он клял себя за безволие, за авантюризм, за потакание страстям и просто глупость.
Тайфун потихоньку-полегоньку затих, уснул, ярче засветило солнышко; небо по-прежнему дарило свою голубизну, море больше не сердилось, не грозило — оно улыбалось спокойно и необычайно по-доброму. О тайфуне забыли.
О Степанове тоже. Вернее, просто не вспоминали, пытались не вспоминать. Его просто не было. Не было шепотка в курилке, не было громких верноподданнических восторгов, призывов искоренить, уничтожить, выжечь каленым железом, четвертовать и тому подобных воззваний к применению столь сильных мер воздействия на умы людей, выработанной долгой человеческой историей. Была тихая радость. Жизнь вошла в свою колею.
Ночи стали темные. Луна никого не тревожила, все спали спокойно. Не спали спокойно лишь три человека: командир флотского экипажа — он тихонько сбрасывал пухлые ножки с кровати и в течение долгих часов шлепал ими по полу и напевал «Догорай моя лучинушка»; полковой капеллан — ночами он жадно глядел на Богородицу, истово крестился и, воровато оглядываясь, доставал из-под половицы книгу Иммануила Канта и, пробираясь между кухней и уборной сквозь дебри философских концепций, пытался понять всю прелесть категорического императива; не спал и Заки Валид-Хан — ему было тяжело.
Что их волновало? Повседневные заботы, финансовые трудности? Светлые идеалы? Осенние грезы, муки творчества?
Пришла суббота. Все шло своим чередом.
В 13 часов был объявлен сбор господ офицеров. И здесь не произошло ничего необычного.
Поконин бодрым голосом начал читать приказы командира экипажа, постепенно его голос терял звонкость, становился глуше, до той поры, пока его обладатель, запнувшись на фразе «Настоящим довожу до господ офицеров…», не уснул стоя с открытыми глазами. Как обычно, полковой командир разбудил Поконина, вылив ему на голову воды из графина и неодобрительно отозвавшись о матери, родившей такого идиота. Как обычно, по столам ходила очередная фотография, изготовленная штабс-капитаном Граве, на которой была изображена милая селяночка, скинувшая все одежды, и пытавшаяся заменить их отсутствие какой-то медалькой бравого штабс-капитана. Как и всегда, Мысков старательно вычерчивал план очередного хранилища для овощей, а фон Лер с Давыдовым играли в «очко» на будущее жалованье. Но не успел еще капеллан третьей роты выразить свое негодование по поводу изысканий фототехники Граве, не успел еще Мысков решить, где будет храниться сельдерей и морковка, не успел Давыдов просадить все жалованье, как произошло нечто неожиданное, если не сказать необычайное.
Валид-Хан встал, выбросил в окно фуражку, сюртук и медленно двинулся к выходу. Полковой капеллан закрыл лицо руками. Ужас