— Боря, что случилось? — спросил я бессмысленно, поскольку ничего, кроме происшествия, у начальника убойного отдела случиться не может.
— Я в музей.
— По поводу?..
— Непонятная колбасня. Вечером звякну…
27
В музее должен быть свой запах — музейный. Старого, старинного, даже древнего. Застойного дерева, лежалой ткани, ветхой кожи. В музее должен быть запах ушедшего времени. Валентина Казимировна принюхалась: духи и дезодоранты. От посетителей музея. Чем, кроме духов, может пахнуть девица в замшевых брюках, замшевом пиджаке и в замшевой кепке? Точнее, кепи. Или это парень?
Смотрителем музейных залов Валентину Казимировну взяли не сразу. Из-за ее семидесяти лет. Но возраст определяется не количеством лет, а количеством болезней. Она рассказала кадровикам, как выносила мусор, дверь захлопнулась, и пришлось лезть по пожарной лестнице до балкона третьего этажа. И ведь справилась…
Подросток ходил по залу спотыкаясь. Валентина Казимировна догадалась — он смотрел не на картины, а на свой мобильник и дисплей. Играл в одну из мобильных игр. Все посходили с ума: телевизор показывал бесконечные игры. Угадывались слова, буквы, страны… Боролись за миллионный выигрыш… Неужели людям нечего больше делать?
Девушка в кепи… или парень в кепи — в общем, оно — стало у картины странной. Их тут полно, странных, но эта выглядела нагловато: надгробие, на котором сидит голая женщина. «Попрание смерти». Уж больно очевидное попрание — толстым розовым задом.
Валентине Казимировне показалось, что «кепи» хочет что-то узнать. Надо подойти.
— Вам помочь?
— Нет, спасибо.
— Я вижу, вы озираетесь…
— Голая на могиле, — буркнуло «кепи».
— Да, мораль падает. Неужели скоро голые станут ходить и по улицам?
— Не станут.
— Но к тому идет.
— Будут ходить в кальсонах.
По голосу Валентина Казимировна определить половую принадлежность «кепи» не смогла, но определила по упоминанию кальсон. Значит, парень.
И она подумала, что зря пошла дежурить именно в этот зал. Какой тут может быть запах времени, если экспонируется современное искусство? Для молодежи. Вон одна девушка не может оторваться от картины, на которой не то удав свернулся, не то пожарный шланг завязан бантиком. А девушка перешла к другой картине под названием «Кактус» — из глиняного горшка торчала блесткая игла шприца. Чего удивляться, если сама девушка выглядела «а ля чучело».
Которое «кепи» зал покидать не спешило. Теперь оно стояло у картины и, казалось, хотело что-то спросить. Валентина Казимировна подошла.
— У вас вопрос?
— Это кто?
— Тут надписано: «Портрет муниципала».
— Скелет?
— Почему же… Служащий мэрии.
— Ископаемый?
Валентина Казимировна вопросов побаивалась, так как никакого художественного образования не имела. Ей надо бы стоять не в этом зале, а в петровском, где восемнадцатый век. Крановые пейзажи, собрание резного камня, коллекция русских лаков, фарфоровые канделябры…
Теперь «кепи», поманив рукой, указало на полотно:
— Лапшу на уши вешают?
— Называется «Обнаженная в ромашках».
— Где обнаженная, где ромашки? Куча цветного мусора.
Валентина Казимировна хотела объяснить, как рисуются картины: грунт, красочный слой, лак. Но она не знала, как обратиться — девушка или молодой человек? Ей и самой мало что здесь нравилось. Например, полотно «Кирпич»: бурый прямоугольный брусок — кирпич он и есть кирпич. «Пастух» оказался не пастухом, а Дон Кихотом. Уж не говоря о небольшой картине, на которой, по ее представлению, изображался початок кукурузы, оказавшийся ракетой.
«Кепи» хихикало. Уж полчаса ходит по одному залу и долго стоит у каждого полотна. Валентина Казимировна опять подошла. С картины улыбался пухленький человек благообразного вида. Работа называется «Нечто».
— «Нечто» — это что? — спросило «кепи».
— Наверное, трансвестит, — необдуманно предпо-дожила Валентина Казимировна первое, что пришло на ум.
— А трансвестит — кто?
— А не рыба и не мясо.
— Как?
— Не мужик, не баба.
— В каком смысле?
— Вернее, и мужик, и баба.
Валентина Казимировна отошла к своему стулу. Конечно, она не знаток, но хорошую живопись любит. Ей нравились натюрморты, пейзажи… Левитан, от которого сердце замирало. Она любила и батальные полотна; например, картина голландского живописца Абрахама ван Хуфа, говорят, мастера редкого, в Эрмитаже единственная картина.
«Кепи» подошло само:
— Тетя, где тут можно хлебнуть кофейку?
— В музее буфета нет, но рядом коктейль-холл.
— Это на той стороне улицы?
— Да, где магазин «Рыба».
— Ха-ха, рыба.
— Не поняла…
— Если, тетя, коктейль-холл, то рыбный магазин надо обозвать «Килька-холл».
Остроумное это «кепи». Губы и нос видны, а глаза и лоб заслонены широким козырьком. Что-то вроде распахнутого утиного клюва. Оно, «кепи», уже скрылось в других далеких залах…
Валентина Казимировна ощутила тревогу, словно видела спину уходящего друга. Что?.. Чем-то пахнет? Нет, скрытый звук? Ни то ни другое… Валентина Казимировна пошла вдоль стены, вдоль картин, подгоняемая мистическим страхом, и споткнулась о ровный пол…
Одну из картин окутал туман. Наискось, от угла к углу, ее пересекал дымный след, будто проползла огненная головешка…
28
После ухода майора выпало называемое мною «белое пятно», когда в кабинет не заходят коллеги, не влетает секретарша, не являются вызванные повестками и не звонит телефон. Я этим воспользовался и налил себе третью чашку кофе.
Леденцов прав, дело о хищении картины в музее следовало закруглять. И мое раздумье переключилось на личность художника. Кто он?
Ремесленник, поскольку стоит и красит. Но тогда и писатель ремесленник — сидит и пишет. Нет, художник — это прежде всего интеллигент, создающий духовные ценности. С переходом к капитализму каждый истинный интеллигент оказался перед пустотой, а вернее, оказался с исконным русским вопросом «что делать?». Потому что власть опустила массы — или разрешила опуститься? — на самую последнюю ступень, где разгул алкоголя, секса, мата, пошлости, кровавых телесериалов, откровенной дури… Не эта ли волна утащила Анатолия Захаровича на криминальную дорожку?
«Белые пятна» крохотны: не белые пятна, а белые кляксы. Звонил телефон. Я ждал голоса майора, но не такого глухо-раздраженного:
— Сергей, приезжай, машину тебе послал.
— Что случилось?
— Нашу картину облили.
— Нашу, это?..
— Да-да, Кандинского.
— Чем облили?
— Серной кислотой, концентрированной.
— Еду…
Редко мне выпадали тихие места происшествий. Музей закрыли. Человек пять стояли растерянной гурьбой, как на кладбище, и бросали пугливые короткие взгляды на картину. Ее словно опалила разлапистая молния, просекла по диагонали, оставив вспухшую краску и черный след. Видимо, кислота бежала, растекаясь капиллярными ручейками.
— Все залы прочесали, — сообщил Леденцов.
Директор музея, охранник, еще какая-то женщина, какой-то мужчина, старушка… Последняя отвечала на вопросы майора испуганно и нервно:
— Я дежурила с утра. Никаких безобразий…
— А подозрительные лица?
— Обычные редкие посетители.
— Но злоумышленник подошел к