— Неплохо, — ответил все еще улыбающийся Каримов. — Только ведь это не для прокурора рассказ. Тому доказательства нужны, а у тебя, Саша, насколько я могу судить, никаких доказательств нет. Ни единого факта.
— Возможно, они и существуют, эти доказательства: дневник Ларисы, который ты наверняка запретил ей вести. Понимаешь, если человек даже раз напишет что-то хоть мало-мальски приличное, он уже не сможет остановиться, будет продолжать и продолжать. Это как наркотик, мне один знакомый журналист когда-то объяснял. В записях же Ларисы чувствовалась писательская жилка. Поэтому я допускаю, что она продолжала писать, а хранила свои тетради в одном укромном месте. Храмов мне рассказывал, как они часто выезжали на природу к одному и тому же дереву. В дереве есть глубокое дупло, и расположено это дупло совсем низко от земли. Она отправляла Сережу с Вадимом кататься на машине по просеке, а сама уединялась у этого дерева, надолго уединялась. Конечно, может статься, что я ошибаюсь, да это в общем-то и неважно. Мне не нужны никакие доказательства, я просто застрелю тебя, вот и все.
В руке Мулько материализовался «Стечкин», направленный в голову Каримову.
— Галеев, — крикнул тот и повторил: — Галеев!!!
— Нет больше твоего Галеева. За дверью он, в коридоре лежит. Шею я ему свернул. Не напрасно же я ломал представление с сердечным приступом.
— Ты этого не сделаешь, — пролепетал Каримов изменившимся голосом. — Подумай, что тебя ждет в этом случае!
— Ничего плохого меня не ждет. Твой Тарасов сейчас дрыхнет без задних ног, а когда проснется, с пеной у рта станет всем доказывать, что я всю ночь проспал на соседнем диване. Да кроме него там еще два свидетеля имеются. — И Мулько плавно нажал на спуск.
В последнее мгновение он успел заметить, как округлились глаза Каримова, как лицо его исказила гримаса ужаса и как промеж широко открытых глаз полковника образовалось небольшое отверстие. После чего раздался страшный грохот и голова убитого резким движением откинулась на спинку кресла, заливая ее темной дымящейся кровью.
«Интересно, слышал ли он выстрел? — подумал Мулько. — Или же этот выстрел показался ему простым щелчком? Щелчок, яркая вспышка — и все… Конец».
Мулько перешагнул через труп Галеева, спустился на улицу. Пронизывающий ночной холод мгновенно пробрался под рубашку, непривычно пощипывая тело, превращая кожу Мулько в шершавую терку. Откуда-то с противоположной стороны Салмачей донеслась перекличка дворовых собак, где-то на окраине Ясноволжска прогрохотал дежурный трамвай.
«А контракт с Конторой придется, похоже, продлить, — думал он на пути к машине, зябко поеживаясь. — Альберт был прав, я ведь ничего больше делать не умею. Я зачахну в этих пыльных кабинетах».
Он уселся за руль, закурил и уверенно погнал «Фольксваген» в ту сторону, где многоцветными разливами мерцали огни ночного города…
Василий ВОРОНЦОВ
ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ИСКУСТВЕННОГО
С ЖИВЫМ
фантастический рассказ
Зеркало человеческой истории удивительно искажено всевозможными мифами, легендами и сказаниями, подчас не столько повествующими о событии, действительно имевшем место, сколько меняющими до неузнаваемости самую его сузь. Порой вымысел куда интереснее и поучительнее исторического события, а порой, наоборот, сказание искажает весь смысл происшедшего, становясь несерьезной глумливой байкой, бродящей по свету в виде басни для детей или анекдота, уместного разве что в компании собутыльников. И за раскатами пьяного хохота или детского улюлюканья очень часто теряется извечный вопрос о том, что же было раньше — яйцо или курица.
Засекин снял очки, потер усталые глаза и, водрузив свою оптику на прежнее место, принялся не спеша приводить верстак в порядок. Закончив с уборкой, он подошел к столу и с удовольствием принялся рассматривать деяние рук своих.
На столе лежал пластиковый шар, размером с апельсин, с двумя гибкими гофрированными щупальцами, раскинутыми по бокам. Засекин развернул настольную лампу так, чтобы яркий свет падал на шар, и довольно ухмыльнулся: тонкие щупальца медленно поджались ближе к конструкции и снова замерли.
— Давай, давай, не ленись, — сказал шару Засекин и вышел из лаборатории.
Выпив на кухне квасу, он вышел на веранду, уселся в удобное плетеное кресло и принялся медленно набивать трубку.
Поселок спал. Вокруг лампы, освещавшей веранду желтым светом, с сухим треском кружились ночные бабочки. Задумчиво надкусив черный край близкого леса, что-то пристально и равнодушно разглядывала луна.
Засекин раскурил трубку и, немного помедлив, бросил потухшую спичку прямо на дощатый пол веранды. И тут же из-под диванчика, стоящего в углу веранды, проворно выбралось членистоногое продолговатое существо, хищно подобралось к несчастной спичке и, выставив откуда-то гибкий хоботок, всосало ее внутрь себя. Засекин легонько пнул существо ногой, и оно, бойко простучав по полу стальными крабьими ногами, немедленно скрылось под своим диванчиком.
Отсюда, из плетеного кресла, его работа в КБ казалась почти нереальностью. Лишь созданные им конструкции являли собой те звенья, по которым он