Никогда не существовавшее золото Ардыбаша (маленькая речка в Сибири, которую не на всякой карте сыщешь), аккуратная ранка на затылке бедной Ольги Григорьевны Засопецкой, нетронутая печать на двери, в доме с желтым крылечком, где крошечный огородик соседствовал с трогательным цветником, искаженное яростью лицо Верочки — все поплыло, точно в кривом зеркале, завертелось в бешеной карусели…
— Люди очень доверчивы, миленький, — вздохнула старушка, словно подслушав его мысли. — И очень глупы. Правда-правда, их ничего не стоит обмануть. Я вот — старая и немощная, провела всех. Даже профессоров из города, что меня осматривали перед выпиской. А ведь они так не хотели меня выписывать — и вопросы разные задавали, и совещались… Поди, перед этим в университетах полжизни проучились. А я… — Она любовно разгладила складки на юбке. — Мне всего-то и понадобилось, что прочитать пару книжек.
— Учебники по психиатрии, — пробормотал Алеша. — Я был уверен, что они принадлежали вашему внуку…
Баба Клава махнула рукой.
— Вовочка в своей жизни читал только «Буратино» (матушка его, беспутного, заставляла чуть ли не ремнем — а сам-то он ни в какую) и журнал с голыми девками. На большее у него ума не хватило.
— А вы, значит…
— А я — умная, — с гордостью сказала баба Клава. — Недаром мой дед был великим полководцем.
— Полководцем? — хрипло переспросил Алеша. — А зовут его, случайно, не Александр…
— А ты так и не догадался, — с ласковой участливостью сказала баба Клава. — Конечно, он. Александр Македонский. Я ведь его внучка.
И засмеялась. У нее был очень довольный смех — радостный, безумный и абсолютно счастливый — в своем безумии…
Павел АМНУЭЛЬ
ТАЙНА
ШЕСТИ КАРТИН
детективная повесть
«Я обманул их тем, что ради истины сказал правду».
— Я совсем не так представлял себе жилище художника, — сказал Манн, осмотревшись. От его внимания не ускользнули ни паутина в углу между столиком и книжными полками, ни блюдо с недоеденными фруктами, ни темное пятно на полу у окна — то ли подтертая кровь, то ли пролитая краска.
— Как же вы представляли себе мое жилище, позвольте узнать? — Голос Ритвелда звучал насмешливо, но Манн чувствовал и напряженность, и нежелание вести пустые разговоры, и готовность все показать, все сказать и обо всем договориться, лишь бы сбросить с себя груз и переложить его на плечи гостя, частного детектива, для того и приглашенного в эту не очень опрятную, с точки зрения постороннего человека, квартиру на Хартенстраат.
— Не ваше, — спокойно отозвался Манн. — Я имею в виду общее впечатление — с детства складывается определенное представление о том, как живут художники…
— Но вы не думаете, что я работаю там, где живу? — с налетом раздражения сказал Ритвелд. Ему рекомендовали Манна, как человека умного, успешного в делах, распутавшего несколько довольно громких (во всяком случае, их обсуждали в салонах амстердамской богемы) дел, и если он вовсе не так умен, как говорили…
— Нет, конечно, — улыбнулся Манн. — Ваша студия находится на Принценграахт, дом шестьдесят восемь. Извините, что я…
— Это вы меня извините, — сказал Ритвелд, показывая гостю на огромное кресло у декоративного камина. На кресло была наброшена искусственная тигриная шкура, огромная, будто снятая с давно вымершего саблезубого гиганта. — Эта история… трагедия… выбила меня из колеи. Что будете пить?
— Спасибо, — пробормотал Манн, опустившись в кресло и полностью утратив возможность видеть что бы то ни было, происходившее в комнате за его спиной: кресло повернуто было к камину, и, сидя на тигриной шкуре, заниматься можно было только одним делом — глядеть на огонь, точнее, на настоящие дрова, сложенные в камине аккуратным штабельком. Рядом на стене висела небольшая воздуходувка, а на полке над камином лежала старинная кремниевая зажигалка, похожая на револьвер системы «Смит и Вессон».
— Спасибо… что? — спросил невидимый голос хозяина, и гость, поудобнее устроившись в кресле и протянув ноги к незажженному пламени, ответил:
— Я не пью, господин Ритвелд. И не курю, что совсем странно. Если вы поставите стул так, чтобы я вас видел, то мы могли бы приступить к делу, ради которого вы меня позвали.
— Да, конечно. — Шаги хозяина удалились, Ритвелд, судя по звукам, подошел к шкафу темного дерева, стоявшему слева от входной двери, раскрыл обе дверцы (скрип был двойным, и стекло, неплотно вставленное в пазы, чуть слышно зазвенело), достал с полки бутылку и рюмку (едва слышный хлопок пробки, два тихих звенящих звука) и появился, наконец, в поле зрения детектива — в одной руке Ритвелд держал бокал, наполовину наполненный красным вином, а в другой — стул, настолько хлипкий по сравнению с креслом, что Манн подумал: художник непременно грохнется, если сядет.
Ритвелд осторожно опустил стул, сел на край — похоже, что и хозяин не доверял прочности этого сооружения, — пригубил вино, поставил бокал на каминную полку и только после этого, сложив руки на коленях (пальцы едва заметно дрожали), проговорил:
— Обычно частные детективы не занимаются расследованием загадочных смертей?
— Обычно — нет, — сказал Манн, думая о том, станет ли хозяин возражать, если попробовать зажечь старинной зажигалкой дрова в камине. — Обычно я занимаюсь пропавшими женами, и не всегда это существа женского пола, если вы понимаете, что я хочу сказать.
— Что тут непонятного, — пожал плечами Ритвелд. — Но ведь вы как-то раскрыли убийство, и потому мне рекомендовали…
— Да, — кивнул Манн. — Тогда у меня были неприятности с полицией.
— Вы не хотите браться за это дело, потому что боитесь неприятностей? — спросил Ритвелд.
— Я еще ничего не обещал, поскольку вы мне пока ничего не объяснили, — сказал Манн, все более раздражаясь. Художник ему не нравился, квартира не нравилась, камин, от которого не было никакой пользы, не нравился тоже. Почему ему должно было понравиться дело, о котором он, впрочем, знал — больше, чем это предполагал Христиан Ритвелд?
— Конечно… Я сейчас все… Но полицейские хроники в газетах вы, конечно, читаете? Вы читали в «Таг», что умер Альберт Койпер?
— Да, — коротко сказал Манн.
— Альберт Койпер, художник, его работы выставлялись в галерее «Шенберг», но до выставки в музее Ван Гога он не дотягивал, не тот уровень.
— Да, — повторил Манн.
— Что у него хорошо получалось, так это копии.