Почему Унгер ассоциировался с неприятным запахом, которого на самом деле не было, Манн объяснить не мог, но инстинктивно обходил этих людей стороной, выглядывая кого-нибудь, кто мог дать хоть какую-то информацию.
В одной из групп говорили о смерти Койпера, и Манн прислушался.
— Покончил с собой…
— …Глупости. Он такой жизнелюбивый. Просто сердце не выдержало…
— Чего? Разве у него были проблемы?
— А разве сердцу, чтобы не выдержать, нужны проблемы? Анни прошлым летом скончалась, помните, тридцать два года, такой муж, дети, свой дом, какие проблемы, живи — не хочу, а сердце — бум, и все…
— Да, это я понимаю…
Чушь, пустые разговоры. Но что характерно — никто (Манн вслушивался внимательно и нужной фразы не пропустил бы) не высказал ни малейшего сомнения в том, что смерть Койпера могла произойти не от естественной причины. Об убийстве никто и слова не промолвил. Даже самоубийство практически не обсуждалось — похоже, поводов для того, чтобы уйти из жизни, у художника действительно не было.
— Простите, — произнес у него над ухом тихий голос, — вы ведь Тиль Манн, я не ошибся?
Манн обернулся и увидел низенького человечка, пухлого, как сэр Джон Фальстаф в исполнении актера-недомерка. Росту в говорившем было не больше метра шестидесяти, а может, и того меньше. Во всяком случае, Манну с его метром и семьюдесятью пятью сантиметрами этот человек едва доставал до плеча. Был он в хорошем темно-сером костюме от Камдаре, напомаженные волосы, окружавшие лысую макушку, производили странное впечатление единственного широко раскрытого глаза, тем более что настоящие глаза были опущены долу.
— Да, — сказал Манн, — а вы…
— Питер Кейсер, все виды печати, к вашим услугам. Я слышал, вы мной интересовались, и решил не затруднять вам поиски…
— Не то чтобы интересовался, — протянул Манн, — но поговорить действительно было бы неплохо.
— Здесь?
— Нет, — улыбнулся Манн, — здесь можно говорить только о художниках и картинах, а я хотел спросить вас о другом…
Через несколько минут они заняли столик в кафе «Мангуста» — это было обычное во всех отношениях заведение, где хозяйничали два пожилых араба, разносившие еду с медлительностью восточных шейхов, опустившихся на старости лет до занятия, которое презирали всю свою сознательную жизнь.
— Рыба с картофелем, салат, пиво, — заказал Манн и вопросительно посмотрел на Кейсера.
— Повторите, — кивнул шейху типограф и добавил: — Ваш сын, надеюсь, оправился от пневмонии?
— Спасибо, — пробасил араб, — все уже в порядке, но к работе я его пока не допускаю — на кухне жарко, и легко опять простудиться.
— Вы знаете хозяев? — спросил Манн, когда араб отошел. — Вы здесь часто бываете?
— Почти каждый день, — рассеянно отозвался Кейсер. — У Махмуда лучшая рыба в Амстердаме, и если вы этого не знаете, господин Манн, то одно из двух: или не едите рыбу, но тогда почему заказали именно ее, или посещаете только дорогие рестораны.
— Дорогие рестораны мне не по карману, — улыбнулся Манн, — а рыбу я очень люблю, потому ее и заказал. В этом заведении я действительно никогда не был, но причина прозаическая — чаще всего я обедаю рядом с офисом, а завтракаю дома. Ужинать приходится не всегда, вечером много работы, такая уж профессия…
— Вы по профессии…
— Вам не сказали? Частный детектив.
— Вот как?
— Да? — напомнил о себе Манн, потому что Кейсер надолго погрузился в раздумья.
— Нет, ничего, извините. Странно. Мне казалось, что мы будем говорить об Альберте.
— О Койпере? Разумеется, о ком же еще?
— Ну… Что может заинтересовать детектива в смерти бедняги Альберта?
— Вы тоже полагаете, что он умер от сердечного приступа?
— Так говорят все, — осторожно сказал Кейсер и слегка отодвинулся от стола — подошел молодой, араб с тонкими, скорее не арабскими, а французскими усиками, и принялся расставлять тарелки, соусницы, хлебницу с только что выпеченными лепешками. Рыба выглядела очень аппетитно, картошка была именно такой, какую любил Манн, и когда, откупорив бутылки с «Хейнекеном», официант отошел, оба набросились на еду, не обращая друг на друга внимания.
— Господи, — сказал Манн, отдышавшись, — давно не получал такого удовольствия.
— Я же говорил… — пробормотал Кейсер, пережевывая остатки салата. — А если Альберт умер не от сердца, то от чего, по-вашему?
Будто и не было перерыва в разговоре! Он держал в уме эту фразу все время, пока тщательно прожевывал каждый кусочек рыбы?
— Всегда буду обедать только здесь, — сказал Манн. — Умер господин Койпер именно от сердца, это медицинский факт.
— Но вы только что сказали…
— Не только что. Двадцать минут назад.
— И, пока ели рыбу, успели передумать?
— Скажите, Питер… Я могу вас так называть?
— Да, разумеется, — пожал плечами Кейсер.
— Скажите мне, Питер… Вы давно знакомы с Койпером?
— Лет пятнадцать.
— Он был хорошим художником?
Кейсер поднял на детектива удивленный взгляд.
— Да, безусловно, — сказал он. — Вы считаете иначе?
— Я не большой знаток живописи, — покачал головой Манн. — Если говорить правду, я в ней вообще ничего не понимаю. Если вы мне покажете неизвестные картины Рембрандта и Рубенса, я не смогу определить, кто из них автор.
— Тогда я не понимаю, — пробормотал Кейсер, — почему вы хотите говорить об Альберте, если… А, вот оно что! Вас наняли. Ну конечно! Как я сразу не догадался? Детектив. Я почему-то решил, что Альбертом вы заинтересовались не в силу своей профессии, а потому что… Любить искусство может кто угодно, верно? Детектив — человек, почему бы ему в нерабочее время… А вы… А на самом деле… Вот оно что…
Кейсер щелкнул пальцами, подскочил мальчик-официант, типограф что-то быстро сказал ему по-арабски, мальчик ответил, купюра, достоинства которой Манн не успел разглядеть, перекочевала из кошелька Кейсера в ладонь официанта, и тот исчез, будто надел шапку-невидимку.
— Извините, — сказал Кейсер, вставая. — Я совсем забыл, у меня много дел, пора ехать. Подвезти не предлагаю, еду за город. Всего хорошего, рад был познакомиться.
Манн доел рыбу в одиночестве, допил пиво, подозвал официанта и протянул ему двадцать гульденов.
— Другой господин заплатил за все, — мальчик не стал брать деньги, даже отступил на шаг, чтобы не предаться