— Сердечный приступ, — сказал Манн. — У тридцативосьмилетнего, совершенно здорового мужчины. Вы сами не уверены в том, что Койпер умер от инфаркта. Иначе зачем поставили наблюдение у дома Ритвелда?
— Не ловите меня на слове, — усмехнулся Мейден. — Наблюдение уже снято. Вчера у меня действительно возникли сомнения, но после того, как майор…
— Могу я узнать, какие сомнения у вас возникли? — вежливо поинтересовался Манн.
— Не имеет значения, — отмахнулся Мейден. — Я ошибся. Или право на ошибку вы признаете только за собой? Простите, Тиль, мне тоже нужно ехать.
Он крепко схватил Манна за локоть и пошел в сторону Аудиториума.
— Если Койпер умер от инфаркта, — сказал Манн, — зачем тогда охрана?
— Сразу сниму, когда получу от майора официальное заключение, — буркнул Мейден.
— Господин Манн, — сказала консьержка, когда детектив проходил мимо, направляясь к лифту, — могу я напомнить вам, что тридцатого числа госпожа Хофф имеет обыкновение сдавать в банк полученные чеки?
Манн остановился. Он всегда останавливался и заговаривал с фрекен Гилдой, ему нравилась эта улыбчивая женщина, она всегда была в том возрасте, который ей хотел дать собеседник. Манн никак не мог разрешить этой загадки: иногда ему хотелось видеть перед собой семидесятилетнюю старушку, и фрекен Гилда так и выглядела — седенькая, маленькая, с морщинками вокруг глаз. А иногда он выходил из лифта с желанием увидеть на месте консьержки молодую женщину с горящими от вожделения глазами — и она там действительно сидела: пухленькая, с упругой грудью, призывным взглядом и улыбкой, которая ничего, кроме желания немедленно отправиться в постель, означать не могла. И то, что всякий раз это была одна и та же, много лет знакомая фрекен Гилда, о которой Манну было точно известно, что ей недавно исполнилось пятьдесят семь, поражало его, заставляло замедлить шаг, остановиться, сказать какую-нибудь сентиментальную пошлость. С трудом подавляя возникавшее желание, он выходил из дома, в котором снимал двухкомнатную квартиру на седьмом этаже — с видом на Амстель. Или, как сейчас, входил и непременно, прежде чем направиться к лифту, ловил взгляд фрекен Гилды и перебрасывался с ней хотя бы двумя словами.
— Вот как? — сказал он. — Госпожа Хофф хочет сказать, что среди чеков нет моего? Видимо, она что-то напутала: я послал ей чек по почте как обычно, семнадцатого числа. Вы же знаете, фрекен Гилда, мою пунктуальность.
— Конечно, — улыбнулась консьержка. — Вы даже помните дни моего рождения, хотя, честно вам признаюсь, лучше бы никто об этом не вспоминал. Извините, герр Манн, если я вас обидела напоминанием, я как-то автоматически… Всем говорю, кто проходит мимо, вот и… Еще раз извините.
— Забыто, — бодро сказал Манн. — Как и дни вашего рождения.
Поднимаясь в лифте, Манн раздумывал над словами консьержки, в какой-то момент пробудившими то ли забытое, то ли попросту не существовавшее воспоминание. Deja vu, но странное, посещавшее Манна в разное время независимо от сознательных желаний, — картинка, о которой он не мог сказать, напомнила ли она ему виденное в прошлом или показала нечто, предстоявшее в будущем. Часто это ощущение так и оставалось необъясненным и для Манна необъяснимым. В мистику и оккультизм любого рода он не верил и полагал, что когда-нибудь, если выдастся хотя бы неделя свободного от беготни времени, он непременно закроет все двери, выключит все телефоны, сядет в гостиной на полу в позе лотоса и предастся самопознанию, до которого в суете дней у него не доходили руки, а точнее, мозг.
Манн собирался принять душ, переодеться и отправиться в картинную галерею ван Дармлера, где к вечеру обязательно соберется весь амстердамский бомонд, даже те, что ни уха ни рыла не понимали в выставленных для показа произведениях модного авангардиста Юлиуса Клавеля. Манну его мазня не то чтобы не нравилась, бывает мазня похуже, но нарочитый примитивизм раздражал, как выставленные напоказ гениталии. Примитивизм в реалистической живописи он понять мог, а в живописи абстрактной… Но в галерее можно будет что-то услышать, разговоры бывают интереснее картин.
Выходя из ванной, он услышал телефонный звонок и схватил трубку, не выпуская из рук полотенца.
— Шеф, — сказал звонкий голос Эльзы, — вы знаете, найти координаты Кейсера оказалось не так-то просто.
— Да? — удивился Манн. — Разве его фамилии нет в телефонной книге в разделе «Типографии и книгопечатание»?
— Я тоже была в этом уверена. Нет, шеф. И в других разделах тоже.
Бывает. Люди довольно часто ищут уединения и исключают свое имя из списков абонентов. Но Кейсер — бизнесмен. Как же он находит клиентов для своей типографии, если его фамилии даже нет в телефонной книге?
— Странно, — вслух подумал Манн. — Если Кейсер не дает объявлений, как он ведет свой бизнес?
— Шеф, — вскричала Эльза, и Манн отодвинул трубку от уха, — мне тоже пришла в голову эта мысль! Я позвонила Аните, а она связалась с Клариссой, вы их не знаете…
— И знать не хочу, — пробормотал Манн, цепочки Эльзиных знакомых порой оказывались такими длинными, что, будь каждое из звеньев золотым колечком, надеть такую цепь на шею было бы невозможно — она волочилась бы по полу. Подруг у Эльзы было пол-Амстердама, Манн представления не имел, когда и как молодая девушка (Эльза всем говорила, что ей двадцать, хотя по документам — уж Манито знал, поскольку, принимая ее на работу, видел паспорт — исполнилось двадцать четыре) успела перезнакомиться с половиной женского населения города, включая жительниц квартала красных фонарей, куда порядочные девицы предпочитали не заходить, ссылаясь при этом не на наличие проституток, а на запах, который порой действительно не очень благоприятным образом действовал на нервную систему — не только женщин, но и на все готовых мужчин.
— …Так Эмма сказала, что типография Кейсера уж скоро год как не выполняет заказы, хозяин меняет оборудование, а еще он в прошлом году женился, взял молоденькую, из Роттердама, представляете, это же все равно что жениться на простолюдинке, у них там…
— Спасибо, дорогая, — прервал Манн поток Эльзиного красноречия. — Резюмирую: типография закрыта, идет смена оборудования, хозяин женился… Это все?
— Вам, конечно, мало, — обиженно отозвалась секретарша.
— Ну что ты! — Девушке следовало дать конфетку, чтобы она не разревелась от шефского невнимания к ее стараниям. — Ты лучшая секретарша на свете. Я собираюсь сейчас в галерею ван Дармлера…
— На выставку Клавеля?
— Ты там уже была?
— Нет, — сказала Эльза таким тоном, что дальнейшие вопросы выглядели излишними.
На картины Манн не смотрел — чтобы не раздражаться. Но бродить по залам и ни разу не взглянуть даже краем