– Hauptmann Werner, Herr [28]…– Берестов отчеканил заученное и тут же замешкался, потому что ни черта не разбирался в нацистских знаках различия.
– Ausweis [29]! – офицер протянул руку, не спуская глаз с Олега.
Берестов торопливо расстегнул нагрудный карман кителя, и достал документы. Когда он протянул их «черному», тот на секунду отвел пистолет в сторону. Этой секунды хватило, чтобы Олег выбросил вперед руку и попытался ударить эсэсовца в лицо, однако тот попросту сделал шаг в сторону и врезал Берестову прямо в пах. Олег сложился, как перочинный ножик, вмиг лишившись всего, – воздуха, желания дальше сопротивляться и способности говорить. Он так и лежал, поджав под себя ноги, как эмбрион в чреве матери, с той лишь разницей, что эмбриону в чреве хорошо и уютно, а Берестову было плохо и невыносимо больно. Всё произошло молниеносно и почти в полной тишине. «Черный» от резкого движения потерял контактную линзу, и когда к Олегу, спустя несколько минут вернулась способность воспринимать окружающий мир, он, подняв взгляд на офицера, увидел, что один глаз у того зеленый, а другой – голубой. Корчившись от невыносимой боли, Берестов не заметил, как рукав мундира задрался до самого локтя, обнажив на предплечье цифры. Зато их заметил «черный», который нагнулся, удивленно покачал головой и сказал вдруг по-итальянски:
– Проклятье! Архонт! – Он спрятал пистолет в карман и устало опустился на ящик.
«Ну конечно, он итальянец! Как я сразу не догадался по акценту?» – подумал Олег.
– Кто вы? – Также по-итальянски спросил Берестов и сел на пол, прислонившись спиной к колонне. Ноющая боль внизу живота все еще не позволяла ему встать на ноги.
– Тебе нечего бояться. Я – Архонт. Как и ты. – Незнакомец сдвинул черный рукав мундира, и Олег разглядел цифры, «5-13-41 S» – Меня зовут Хейт.
Берестов покосился на свою руку: «4-57-16 N»
– Олег.
– Ты поляк?
– Русский. Что значит Архонт?
– Так называется человек, управляющий вратами. Теми, что позволили нам здесь встретиться, – он обвел взглядом галерею и усмехнулся.
– И сколько же таких врат по миру?
– Я не знаю. У тебя на руке буква «N», у меня – «S», если предположить, что это север и юг, то должны быть еще, как минимум, запад и восток.
Доверия у Олега этот Хейт не вызывал. Опасность, исходившая от него, чувствовалась кожей. Или это был «посттравматический синдром»?
– Почему ты не выстрелил, Хейт? – вопрос был глупым, но Берестов решил побыть простоватым дурачком.
– Ну, во-первых, на выстрел бы сбежались эти ребята из Sonderkommando Künsberg [30], а во-вторых, Архонту нельзя убивать, иначе врата перестанут его пускать, и он перестанет быть Архонтом.
– Нельзя убивать…., – пробормотал Олег.
– Да, нельзя лишать того, что дал не ты. Представляешь, каковы были у нас шансы встретиться? Огромный земной шар и тысячи лет существования цивилизации! Что ты тут ищешь?
– Ничего конкретного, – Олег встал на ноги и сделал вид, что стряхивает пыль с кителя. – Думал забрать что-нибудь на продажу. Часть этих полотен всё равно пропадет…
– Да, это верно. Здесь, – Хейт кивнул на вскрытый ящик, – часть коллекции моего деда, я забрал своё. Но тут много других интересных полотен. Позволю себе посоветовать, вон там, – он кивнул в дальний угол, – Вермеер, Ван Гог. Это из самых прибыльных.
Лицо Хейта скривила снисходительная ухмылка. Этот совсем еще молодой человек, видимо, недавно стал Архонтом. Его еще интересует антиквариат. Не тайны, занесенные песком времени, не ответы на многие удивительные вопросы, не возможность увидеть собственными глазами любой период человеческой эволюции… Банальные денежные знаки…
– Какой у тебя теперь план? – Олег расстегнул крючок ворота.
– А какой может быть план? До утра я останусь здесь, а с рассветом окажусь дома.
– Но я видел, как ты показал караулу документы и тебя впустили в замок. Почему бы не выйти так же, как и вошел?
– С картиной под мышкой? Или в багажнике? Зачем так рисковать? Кстати, на тебе мундир оберлейтенанта, а представляешься капитаном, – он негромко рассмеялся, – к тому же петлицы саперных частей. Сам понимаешь, с такими знаками различия ты выглядишь тут странно.
– Плевать. Не могу на себя смотреть в этом дерьме.
– Чума…
– Что?
– Я говорю чума. Ты был в довоенном Берлине?
– Нет.
– Я обожаю Ремарка. Берлин до всей этой вакханалии был прекрасен. Чистые улочки, румяненькие буржуа в пивных, аромат крепкого кофе и цветущих лип. Конец двадцатых годов – моё любимое время. Расцвет Веймарской республики, время надежд, благополучия и долгожданной сытости. – Хейт рассказывал, уперев затылок в стену и мечтательно улыбаясь. – Но немцы – невезучая нация. В двадцать девятом обвалился фондовый рынок в Америке, и Германия вновь скатилась в инфляцию, нищету и безнадежную, полную стресса жизнь. В начале тридцатых уже начались эти бесконечные митинги в баварских пивных, на улицах стали появляться группы крепких парней в коричневых рубашках. На сцену вышли Рем, Геббельс, Геринг, Гесс и, конечно же, этот… Несостоявшийся австрийский художник. – Хейт вздохнул. – Надо признать, его выступления тогда слушал весь Мюнхен, и слушать было чего, уверяю тебя! Он говорил о самых простых для каждого немца вещах, о необходимости заставить мир уважать великую нацию, о предательстве либералов и евреев, о восстановлении мощи и славы германской армии… Всё старо, как сам мир. Народ, утомленный безработицей и нищетой, воодушевлялся этими речами, и никто не заметил, как нацисты всего через несколько лет стали второй партией в немецком парламенте.
– Зачем ты мне это рассказываешь? – Олег и без этого Хейта знал, как Гитлер пришел к власти. – Город, в котором я родился и вырос, пережил блокаду! От голода умерли сотни тысяч людей. Ты рассказываешь так, будто я должен пожалеть страну, развязавшую эту войну?
– А я и сам не знаю, зачем, – вздохнул Хейт. – «Страну, развязавшую войну». Именно из-за этой формулировки немцы долго отказывались от подписания мирного договора после первой мировой. Ущемлена была национальная гордость.
– Историю пишут победители.
– Несомненно. Как несомненно и то, что побежденного врага нужно либо убить, либо позволить ему сохранить лицо. В случае с Германией, победители не сделали ни того, ни другого.
– Мне их не жаль.
– Потом начались факельные шествия, сожжение книг и, разумеется, еврейские погромы. Мирный, цветущий город превратился в концлагерь, завешенный красными штандартами со свастикой, военными патрулями, голосом Геббельса, звучавшим отовсюду, и вездесущим гестапо.
– Самое смешное во всей этой истории, что по окончании войны, все эти люди, кричавшие в едином порыве «Хайль!» на площадях Германии в тридцатых, вдруг стали самыми миролюбивыми овечками, якобы по ошибке прибившимися не к тому стаду. Все они,