Они разошлись по тёмным тропинкам. Кольцо сжималось. Но они больше не были загнанным зверем. Они стали стаей, готовой в ответ вцепиться в горло охотнику.
«Проект «Контрнаступление». Угроза идентифицирована: активная фаза зачистки силами «Чёрных Мантий». Стратегия: переход от обороны к асимметричной диверсионной деятельности. Цель: дестабилизировать внутреннюю среду врага, посеять панику и взаимное недоверие, вынудить их отвлечь ресурсы с основной охоты. Методы: операция под ложным флагом (подброс улик), распространение дезинформации, создание контролируемого хаоса (диверсия). Риски: крайне высокие. Шансы на успех: низкие, но выше, чем при пассивном выжидании. Приступаем к исполнению.»
Еремей шёл назад к своему чулану, и страх отступал перед холодной, ясной решимостью. Ночь была тёмной, но впереди, в этой тьме, он впервые видел не только угрозу, но и возможность нанести удар.
Серия 17: Предательство и клятва на старом мече
Сцена 1: День перед бурей.
Подготовка к контрзаговору шла, как тонкая, опасная работа часовщика. Каждая шестерёнка должна была встать на своё место. Арина через служанок пустила слух о «ночных огнях в заброшенной башне загородного сада», где, мол, «старые тени шепчут». Матвей через верного человека подбросил в покои жадного до древностей боярина-соседа Игнатия несколько безобидных, но подозрительно выглядящих артефактов — обломки старой плиты с потускневшими рунами. Степан договорился с одним из конюхов, недовольным поборами Игнатиева протеже, о «случайном» испуге жеребцов от брошенной в сено хлопушки.
Еремей же готовился к самому опасному. Ему нужно было проникнуть в дом верного «Пути» боярина Кудеяра и оставить там след «древней магии». Не просто предмет, а ощущение. Эхо силы, которое могли бы уловить «Чёрные Мантии». Для этого он намеревался использовать не грубое проявление дара, а тончайшую вибрацию, сродни той, что оставалась после прикосновения Наставника к камню. Он тренировался в глухом углу сада, заставляя лист на дереве дрожать не от ветра, а от едва уловимого пульса своей воли, направленной не на материю, а на сам отпечаток в пространстве.
Всё было готово. Акция назначена на предрассветные часы следующего дня.
Сцена 2: Змеиное жало.
Вечером, когда Еремей в последний раз проверял маршрут через службные дворы к дому Кудеяра, его окликнули. Из тени служебной калитки вышел молодой парень, знакомый ему в лицо — один из младших писцов при канцелярии Матвея. Звали его Федот. Он выглядел взволнованным.
— Еремей! Слава Богу, нашёл. Советник Матвей велел передать: план меняется. Место встречи перенесено. Из-за усиленных патрулей «Мантий» у дома Кудеяра. Нужно идти на старый мост через Потаённый ручей. Там будет лодка. Он сам тебя встретит, объяснит новый маршрут.
Сердце Еремея ёкнуло. Изменение плана в последний момент — плохой знак. Но Федот был из людей Матвея, он много раз приносил записки. Его тревога казалась genuine.
— А Григорий знает?
— Григорию уже передали. Он будет ждать у моста. Иди быстро, до комендантского часа мало.
Что-то царапнуло Еремея внутри. Но времени на проверку не было. Если патрули «Мантий» действительно усилились… Он кивнул и, заглушив внутренний голос, пошёл за Федотом в глубь запутанных задворков, ведущих к ручью.
Сцена 3: Ловушка на мосту.
Старый мост был деревянным, полуразрушенным, его редко использовали. Под ним в темноте булькала вода. Ни лодки, ни Григория, ни Матвея не было. Только ветер гудел в пролётах.
— Где они? — обернулся Еремей к Федоту.
Но Федот уже отступил на несколько шагов, его лицо исказила гримаса страха и… стыда.
— Прости… они грозились семью… — он выдохнул и рванулся прочь, растворяясь в темноте.
Из-за свай моста, из-под его настила, поднялись тени. Не две и не три. Шесть. В длинных, струящихся чёрных мантиях, с капюшонами, скрывающими лица. Они двигались бесшумно, отрезая путь к отступлению. В воздухе повис тот самый, знакомый до дрожи, запах.
«Чёрные Мантии». И среди них, чуть впереди, стоял Лука. На его лице не было торжества. Был холодный, научный интерес, как у хирурга, готовящегося к вскрытию.
— Прогулка в столь поздний час, лесной отрок? — голос Луки звучал тихо, но чётко. — И в таком гиблом месте. Почти как приглашение.
Еремей понял всё. Не было никаких изменений в плане. Был продавец. Федот. Его купили угрозами или деньгами. И теперь он, как дурак, сам пришёл на заклание, подальше от глаз, подальше от помощи.
Сцена 4: Бой в кромешной тьме.
Он отскочил назад, спиной к перилам моста. Пути к бегству не было. Печать на его руке вспыхнула дикой, панической болью. Он чувствовал, как мантии излучали волну подавления, гораздо более мощную, чем у Луки в одиночку. Его дар, его связь с миром — всё сжималось, задыхалось.
— Не сопротивляйся, — сказал один из мантий, и его голос был тем самым, сухим голосом инквизитора из кабинета Игнатия. — Чем тише пройдёт процедура, тем меньше будет боли. Мы лишь хотим… убедиться.
Они двинулись на него. Еремей знал, что не выдержит в открытом противостоянии. Но сдаваться он не собирался. Он вспомнил урок Григория: «Если враг превосходит — создай хаос».
Левой рукой он резко дернул за заветный метательный ножик Огняны на поясе и швырнул его не в людей, а в рыхлое, подгнившее дерево перил рядом с собой. Острый клинок вонзился с глухим стуком. Одновременно он всей силой воли, сквозь сдавливающую хватку подавления, послал в это место крошечный, точечный импульс Хаоса — не разрушения, а ускоренного тления, распада.
Дерево под ножом с треском рассыпалось трухой. Часть перил рухнула в воду. Еремей, сделав вид, что теряет равновесие от этого, с громким криком кубарем скатился с моста в ледяную, тёмную воду Потаённого ручья.
Сцена 5: Под водой и в памяти.
Удар о воду, холод, захлёстывающая тьма. Но это было спасение. Их магия подавления хуже работала через воду, через живую, неупорядоченную стихию. Он нырнул глубже, поплыл против течения, под самые сваи моста, где был хоть какой-то воздушный карман.
Над водой раздавались крики, вспышки холодного света — мантии искали его магией. Он прижался к холодным, обросшим слизью камням фундамента, пытаясь замедлить дыхание, заглушить стук сердца. И в этот момент, в ледяном мраке, под гул воды и крики погони, его накрыло.
Не паника. Память. Та самая, родовая. Ярче, чем когда-либо.
Он снова видел ночь пожара. Слышал крики. Видел, как его отец, Мирослав, отступает в горящую часовню, прикрывая отход Григория