Это был не суд. Это был арест всей организации. Григория, Арину, Огняну (несмотря на её ранения), даже юных учеников — всех скрутили и повели через весь город к центральной темнице. Их вели не как обычных преступников, а с показной строгостью, на глазах у просыпающегося города. Цель была ясна: публично выставить их исчадиями ада, от которых княжеская власть «спасает» народ.
Сцена 2: «Народный» гнев и подставные свидетели.
Их не бросили в камеры. Их привели на главную площадь, где уже был сколочен высокий помост — не эшафот, а место для «публичного разбора дела». Народ сгоняли силой городских глашатаев. Среди толпы были щедро разбросаны крикуны, которые начинали выкрикивать обвинения, едва узников выводили на свет: «Они воду отравили!», «Мой скот издох после их прохода!», «Они с болотным чертом сношаются!».
Затем на помост стали подниматься «свидетели». Подставные фигуры, которых Гильдия никогда в жизни не видела: «пострадавший крестьянин» с рассказом о том, как гильдейцы осквернили его поле, «бывший ученик», клявшийся, что его учили «чёрным молитвам», и даже переодетый монашек, бормочущий о «кощунственных экспериментах над божьим творением».
Судья, присланный из княжеского совета (человек Путяты, как все догадывались), даже не давал арестованным слова. Он только кивал, делая записи, и время от времени вопрошал толпу: «Видите, добрые люди? Слышите?»
Сцена 3: Молчание как приговор.
Григорию связали руки так, что он не мог пошевелиться. Арине зажали рот тряпичным кляпом после её первой попытки крикнуть: «Это ложь! Где доказательства?». Огняну, которая пыталась вырваться, повалили на помост и приставили нож к горлу. Их унижали, делая беспомощными на глазах у всех.
Это был самый изощрённый удар. Их репутацию убивали не в тиши кабинетов, а на площади, превращая в посмешище и объект народной ненависти. Даже если потом всё вскроется, в памяти людей останется картина: их вязали как агнцев, и они «не смогли ничего ответить».
Григорий ловил взгляды в толпе. Он видел страх, отвращение, но кое-где — и замешательство. Не все верили. Но никто не смел выступить. Даже Кира, стиснув зубы где-то в первых рядах, понимала: любое движение сейчас будет воспринято как мятеж и погубит не только её, но и отца.
Сцена 4: Неожиданный адвокат.
Когда спектакль достиг апогея и судья уже занёс руку, чтобы огласить «предварительное решение о содержании в каменных мешках до княжеской воли», в толпе произошло движение. Вперёд, к помосту, протискивался старый, тщедушный человек в потрёпанной мантии коллегианта. Это был Гавриил.
Он выглядел страшно: измождённый, в грязной одежде, с лицом, покрытым царапинами от лесных веток. Но его глаза горели холодным, ясным пламенем.
— Я требую слова как старший архивариус Коллегии Искусств и как человек, только что вернувшийся из самого сердца того, что вы здесь так живописуете! — его голос, обычно тихий, прозвучал металлически чётко.
Судья опешил. Гавриил был его коллегой, хоть и с другого конца иерархии. И он явно вернулся из Чернотопья.
— Господин Гавриил, вы… вы вмешиваетесь в официальное…
— Я вмешиваюсь в фарс! — перебил его Гавриил, взобравшись на помост без приглашения. Он повернулся к толпе. — Вы слушали лжецов! Я был там! В Чернотопье! И я видел не «еретиков», а учёных, которые пытались остановить катастрофу! Катастрофу, которую готовил…
Он не успел договорить. Судья в ярости крикнул страже: «Уберите этого безумца!». Но слова Гавриила уже прозвучали. «Катастрофу, которую готовил…» Кто? Толпа замерла в ожидании.
Сцена 5: Приговор, отсроченный правдой.
В этот момент с дальнего конца площади послышался грохот копыт. Это мчался гонец, но не простой. За ним, еле поспевая, бежали городские глашатаи, и один из них, запыхавшись, выкрикнул то, что перекрыло все речи:
— ВЕСТЬ ИЗ КНЯЖЕСКОГО ДВОРЦА! БОЯРИН ПУТЯТА ОБЪЯВЛЕН В РОЗЫСК! ПО ПОДОЗРЕНИЮ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИЗМЕНЕ И ПОКУШЕНИИ НА ЖИЗНЬ КНЯЗЯ!
На площади воцарилась оглушительная тишина. Судья побледнел как полотно. Крикуны в толпе замолчали, переглядываясь. Народ зашумел, уже другим, смущённым и любопытным шумом.
Гонец вручил судье сверток с печатью Сильвестра. Тот, дрожащими руками, развернул его и пробежал глазами. Его лицо исказилось.
— Дело… дело об ереси и порче… откладывается, — выдавил он. — До выяснения новых обстоятельств. Заключённых… препроводить обратно в Подворье. Под домашний арест.
Это была не победа. Это была отсрочка. Но публичный позорный столб, в который их хотели превратить, дал трещину. Гавриил своим появлением и недоговорённой правдой посеял сомнение. А весть о падении Путяты перевернула всё с ног на голову.
Их отпустили. С унижением, с побоями, но отпустили. Возвращаясь в разгромленное Подворье под недоуменными и теперь уже скорее испуганными, чем злыми, взглядами горожан, они понимали: суд закончился, но война — нет. Путята в розыске. Значит, в Чернотопье что-то пошло не по его плану. И теперь всё зависело от того, что именно произошло в той крипте, и от кого пришла эта весть, спасшая их от немедленной расправы. Цена этой отсрочки была неизвестна. Но они были живы. И у них ещё был шанс. Суд без права на защиту обернулся для них не приговором, а передышкой перед последней, решающей битвой за правду.
Серия 28: Неожиданный свидетель
Сцена 1: Возвращение из преисподней.
Гильдейцы ещё не успели отдышаться после позорного шествия и домашнего ареста, как у задних ворот Подворья, ведущих к реке, раздался скребущий звук и сдавленный стон. Архип, дежуривший на стене, обнаружил в кустах двух человек: Степана, еле державшегося на ногах, с окровавленной повязкой на боку, и… Луку Басманова. Ростовщик был в ещё худшем состоянии: бледный как смерть, с диким взглядом, его дорогой кафтан был разорван и покрыт грязью и странными синеватыми разводами.
Их втащили внутрь, уложили в лазарете. Лука не отпускал руку Степана, словно тот был его якорем в бреду. Когда ему дали воды, он выдохнул одно слово: «Всё… рухнуло».
Сцена 2: Рассказ о конце света.
Пока Лира и её ученики перевязывали раны, Степан, стиснув зубы от боли, рассказал.
Они добрались до крипты под видом обоза Басманова. Путята уже был там со своими людьми,