Мы сели в экипаж, и машина с гулким рокотом поднялась в воздух. Петербург, с его стеклянными небоскрёбами и кипящим жизнью небесным трафиком, остался позади. Пейзаж за окном сменился на унылую серо-зелёную равнину, усыпанную лесами и редкими деревушками.
Прохор молчал, лишь изредка поглядывая на меня. Воздух в салоне был густым от невысказанных вопросов и моей чёрной, гнетущей ярости. Я сжимал в кулаке старинные ключи, пока металл не впивался в ладонь. Слова отца отдавались в голове, как набат: «Жалкая тень… Докажи, что достоин… Смотрины для Маши…»
Через два часа полёта ландшафт стал более холмистым, хвойные леса потемнели, сменившись вековыми елями и соснами. Пилот, получивший от Прохора координаты, сделал круг над небольшой расчищенной поляной.
— Там внизу, кажется, и есть ваша точка, — пробурчал он недовольно, указывая на темнеющую в чаще макушку высокой остроконечной крыши.
Экипаж с лёгким толчком приземлился на заросшей травой и молодой порослью площадке перед домом.
Воздух пах сыростью и гнилыми листьями. Перед нами стоял не дом, а каменный ископаемый зверь, заросший мхом. Стрельчатые окна зияли пустотой, шпиль впивался в низкое небо. Всё это окружал новый трёхметровый забор с камерами — парадокс мира, где даже руины нужно охранять.
Прохор свистнул, оглядывая мрачное строение и современное ограждение.
— Крепенько… Для заброшки, — заметил он.
Ноги сами понесли к воротам. Новенький электронный замок сиял нарочитой стерильностью, но рядом, в шершавом теле древнего каменного столба, темнела её истинная душа — позеленевшая от времени замочная скважина. Больший ключ вошёл в неё с лёгким сопротивлением, будто проверяя право на вход. Удовлетворённый щелчок отозвался лёгкой дрожью в металле, и современные створки, послушные древнему механизму, с глухим гулом поползли в стороны, открывая путь в царство запустения.
Мы вошли. Тропинки к дому не было, пришлось пробираться через заросли, отмахиваясь от колючих веток. Шипы цеплялись за плащ.
Дубовая дверь дома была украшена коваными узорами, ныне покрытыми ржавчиной. Второй ключ, поменьше, идеально подошёл. Дверь открылась с протяжным, скрипучим стоном, словно сам дом пробуждался от долгого сна.
Внутри стоял запах — спертый коктейль из пыли веков и сырого камня. Лучи света, продиравшиеся сквозь щели заколоченных окон, резали полумрак, выхватывая не предметы, а их призраков: сгорбленные очертания мебели под саванами пыли, портреты предков в тяжёлых рамах, застывших в вечном, суровом созерцании упадка.
Я шёл вперёд почти на ощупь. В груди сжалось, чужая тоска — детская память? Мы прошли через столовую с огромным, как гробница, дубовым столом, миновали потемневшую от времени библиотеку, где книги на полках казались окаменелыми. И наконец вышли в гостиную.
Она была чуть светлее благодаря высокому арочному окну, часть стекол в котором ещё сохранилась. В центре комнаты, прямо напротив входа, возвышался огромный камин из тёмного гранита, в котором мог бы поместиться человек. Но мой взгляд сразу притянуло не это.
Рядом с камином, вмурованная в стену, стояли… Ворота?
Архаичные, массивные, высеченные из того же тёмного, почти чёрного камня, что и камин. Они были украшены барельефами, стёршимися от времени — угадывались переплетения корней, силуэты зверей, руны, которые я не мог прочесть. Между двумя каменными створками зияла чернота — начало крутой, уходящей вниз лестницы. На правой створке, на уровне груди, была массивная личина — голова хищной птицы с раскрытым клювом. В её глазу — замочная скважина.
Здесь не нужны были подсказки. Это был вход. В родовое подземелье. В то самое место, куда отец отправил меня «прокачиваться».
Я подошёл. Пыль на воротах лежала ровным, нетронутым ковром. Десятилетиями. Рука сама потянулась к посоху, который я до сих пор сжимал как единственную опору. Приставил его к стене рядом. Потом вынул из кармана ключи. Меньший уже использовался для входной двери. Больший… я примерил его к скважине в глазу каменной птицы. Не подошел. Но у меня оставался второй — маленький, почти декоративный ключик с витой ручкой, висевший на том же кольце. С отчаянием в душе вставил его.
Раздался не скрип, а низкий, камнеподобный скрежет, словно тяжёлые механизмы, дремавшие в толще кладки, с неохотой пришли в движение. Ключ повернулся. И каменные ворота — не открылись, а поползли внутрь стены, раздвигаясь с глухим шорохом камня о камень, открывая чёрный, пахнущий холодом и тайной проход.
Я взял посох в руки, почувствовав, как привычная тяжесть дерева и металла успокаивает дрожь в пальцах. За спиной послышался взволнованный вздох Прохора.
— Алексей Игоревич… Вы туда? Одни?
— Останься здесь, — сказал я, не оборачиваясь. Голос прозвучал чужим, отстранённым. — Осмотри дом. Может, найдёшь что-то полезное. Рабочую кухню, колодец… Генератор, если повезёт.
— Но…
— Это приказ, Прохор, — мягко, но не допуская возражений, закончил я.
Сделав первый шаг на холодные, неровные ступени, окунулся во тьму. Каменные ворота сзади медленно, со скрежетом, начали смыкаться, отрезая последний лучик дневного света. Впереди была только чернота, холод и тихий зов древних камней, хранящих секреты и опасности моей новой, старой семьи.
Тяжелая каменная дверь с глухим стуком закрылась за спиной, отрезав последнюю связь с пыльным миром гостиной. Тишина в подземном зале была иной — плотной, напитанной сыростью и запахом старого камня и металла. Свет исходил от самих стен: приглушенное, голубоватое свечение лишайников или крошечных, вмурованных в кладку кристаллов-пылинок.
Я оказался в просторном, круглом зале с высоким сводчатым потолком. В стенах были пробиты несколько арочных проходов без дверей, ведущих в боковые помещения. А прямо напротив входа зияла та самая массивная каменная дверь, темная и внушительная.
Первый же боковой проём вёл не к сокровищам, а в склеп былой мощи. Арсенал. Воздух здесь пах металлической окалиной и тленом. В голубоватом свете стен рядами замерли тени воинов — стойки с оружием: мечи с эфесами, позеленевшими как старая медь, копья с наконечниками, забывшими блеск, посохи-тяжеловесы, украшенные резьбой, которую теперь знали только пальцы пыли. Взгляд скользнул по ржавчине, сломанным клинкам, рассохшимся древкам, и остановился на одном — короткой, уродливо-массивной булаве. Её грубая, простая тяжесть идеально отвечала ярости, клокотавшей внутри. Остальное не имело значения. В другой комнате висели на манекенах доспехи — кольчуги, латные кирасы, шлемы с забралами. Они потемнели от времени и казались призраками былых воинов.
Следующая дверь впустила в иное царство — царство молчащих знаний. Грубо сколоченные полки гнулись под тяжестью фолиантов в потрескавшейся коже и туго стянутых свитков. Взгляд, скользнув по полкам, наткнулся на то, что лежало на краю грубого стола, будто оставленное вчера, — толстую книгу в потертом переплете. Выцветшие до ржавчины буквы на обложке говорили больше, чем все фолианты вместе: «Бестиарий особняка.