Мать закрыла глаза, ее пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что костяшки побелели. Но поток слез не иссякал — теперь это были слезы не только отчаяния, но и какого-то горького облегчения.
Я поднялся, почувствовав, как адреналин отступает, оставляя после себя пустоту и холодную решимость. Я кивнул им обоим и вышел из комнаты, оставив их наедине со своей болью и, возможно, с новым, хрупким пониманием.
Холодный камень пещеры на нашем острове-убежище хранил вечную сырость, но мангал, разожженный в центре, отбрасывал на стены пляшущие оранжевые тени, создавая иллюзию тепла и жизни. Воздух пах дымом, жареным мясом, металлом оружия и кожей — запахом походного лагеря, запахом войны, которая стала нашим домом.
Мы сидели вокруг грубого стола, сколоченного из ящиков из-под снаряжения. Прохор, лицо которого за три дня покрылось щетиной и тенями усталости, методично чистил большой котелок. Его движения были размеренными, почти ритуальными — островок привычного в мире хаоса. Игнат сидел неподвижно, прислонившись спиной к каменной стене. Его лицо, всегда суровое, теперь напоминало высеченную из гранита маску. Только пальцы правой руки, лежавшей на перебинтованном плече, время от времени сжимались в бессильной ярости. Голованов, уткнувшись в экран портативного сканера, что-то бормотал себе под нос, водя пальцем по голограмме, на которой плыли непонятные символы и схемы. Елена Волкова, с пронзительным умом и трезвым взглядом, молча раскладывала на столе карты — не географические, а схемы финансовых потоков, связи между фирмами-призраками и банками-посредниками. Ее лицо было сосредоточенным, брови сдвинуты.
Тишину, нарушаемую только потрескиванием углей и шелестом бумаги, разорвал неожиданный, резкий щелчок сигнализации на дальнем подступе к пещере. Все вздрогнули, руки потянулись к оружию. Но через мгновение в проеме, затянутом маскировочной сеткой, возникла знакомая фигура. Артём Волков. Но это был не лейтенант ИСБ в потертом плаще, с тенью усталости вокруг глаз. Это был капитан. В новеньком, идеально сидящем парадном кителе, с золотыми пуговицами и аксельбантами. На плечах — свежие погоны капитана. В одной руке он держал планшет, в другой — бутылку в простой бумажной обертке.
Он вошел, его оценивающий взгляд скользнул по нашей импровизированной штаб-квартире, по усталым, но готовым к бою лицам. Ни слова не говоря, он поставил бутылку на стол с глухим стуком.
— За выживших, — произнес он глухо, откручивая пробку. Это был не коньяк и не вино, а крепкий, двойной перегонки, «самогон» — напиток солдат и тех, кто стоит на краю. Он налил в шесть потертых железных кружек, протянул каждому. — И за Машу. Чтобы дышала сама.
Мы подняли кружки, они столкнулись с глухим, невеселым звуком. Напиток обжег горло, но тепла внутри не принес — только горечь и ощущение общей участи.
Артём сделал большой глоток, поставил кружку и взял планшет. Его лицо снова стало официальным, непроницаемым, но в уголках глаз затаилась та же горечь, что была в его голосе.
— Приказ по службе, за номером 447-СВ, — его голос стал плоским, лишенным эмоций, голосом машины, зачитывающей вердикт. — Капитан Волков Артём Викторович. За образцовое выполнение служебных задач в период проведения масштабных учений «Щит Империи», проявленные инициативу и личное мужество, повышается в воинском звании. Назначается начальником заставы «Высота Восемь». Район постоянной дислокации — Забайкальский военный округ, участок соприкосновения с нейтральными территориями у реки Амур. Вступает в силу в течение 72 часов.
В пещере воцарилась абсолютная тишина. Даже угли в мангале будто перестали потрескивать. Все понимали. «ЗабВО». В солдатском фольклоре — «Забудь Вернуться Обратно». Ледяная, глухая дыра на краю империи, куда отправляли тех, кто стал неудобен, но слишком мал для тюрьмы и слишком опасен для расстрела. Почетная ссылка.
Игнат первый нарушил тишину. Он медленно поднял голову, его глаза, узкие щелочки, сузились еще больше.
— Значит, добрались и до ИСБ, — произнес он хрипло. — Кто-то на самом верху решил, что глаза и уши капитана Волкова видят и слышат слишком много. И что его честность — заразна. Так что проще упаковать и отправить подальше, где он будет героически замерзать, глядя на нейтральные степи.
Артём пожал плечами, жест был почти незаметен под тканью кителя. Его лицо оставалось каменным.
— Система, Игнат, — сказал он просто. — Большое дерево с множеством корней и ветвей. Одни ветви растут, другие… сохнут и отваливаются. Таков закон. Но на границе тоже есть уши и глаза. Я буду полезен и на расстоянии. — Он перевел взгляд на меня, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то живое — решимость. Достал из планшета тонкую пластину из темного кристалла. — Вот. Надежный человек. Служит в пограничной разведке там же, в Забайкалье. Его позывной — «Барс». Он не из системы Карамышева. Он из другой, старой школы. Связь только через этот кристаллический канал, он знает кодовое слово «Волхв».
Я взял холодную кристаллическую пластину, в ее глубине мерцала тусклая, но устойчивая точка — маяк в другом конце империи.
— Вторая сводка, — продолжил Артём, и в его голосе, наконец, пробилась та самая, тонкая, как лезвие бритвы, горечь. Он вызвал на планшете изображение первой полосы официальной газеты. — «Имперский вестник». Утренний выпуск. Читаю выдержки.
На экране во всей красе сиял парадный портрет генерала Карамышева. Мундир усыпан орденами, взгляд суровый и благородный, направленный в светлое будущее империи. Заголовок бил в глаза жирным, патриотичным шрифтом: «ГЕРОЙ ИМПЕРИИ. ЦЕНОЙ ЖИЗНИ».
Артём зачитал, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку собственного гроба правды:
— «…В ходе внезапной, беспрецедентной по масштабу аномальной активности в подземельях на восточном рубеже, генерал от кавалерии Карамышев лично возглавил операцию по локализации и ликвидации угрозы государственной безопасности. Проявив исключительное мужество, полководческий талант и готовность к самопожерствованию, генерал Карамышев обеспечил успешное отражение атаки враждебных сил, стабилизировал фронт и спас жизни сотен солдат и офицеров гарнизона… Посмертно представляется к высшей государственной награде — ордену «Золотого Дракона». Память о герое будет вечно жить в сердцах благодарных потомков.»
Тишина в пещере стала гробовой. Даже Голованов оторвался от своего прибора, снял очки и уставился на планшет с немым изумлением.
Прохор первый нарушил оцепенение. Он тихо, с придыханием, выдохнул:
— Батюшки святы…, да они… они из злодея святого слепили.
Голованов хмыкнул, но в этом звуке не было ни капли веселья. Только ледяная, ученная ирония.