— Заходите, Вас ждут, — произнесла она, лишённым эмоций голосом.
Я посмотрел в высокое узкое окно напротив. За свинцовыми стёклами открывался вид на внутренний двор, на древние стены и златоверхие соборы.
Сердце ёкнуло.
Я находился внутри Кремля. Тайный ход. Прямо в сердце имперской власти.
Рука легла на холодную латунную ручку двери. Я уже догадывался, кто может находиться за ней.
Глубоко вдохнул, выпрямил плечи. Повернул ручку и толкнул дверь.
Глава 18
Дверь отворилась, впуская меня в небольшую комнату, служившую кабинетом. В нос ударил запах лечебных трав и едва уловимый, но до боли знакомый аромат лаванды, от которого в душе что-то встрепенулось. В окнах красовались узкие разноцветные витражи, рисуя на дубовом полу рубиновые и сизо-голубые пятна.
У окна стоял человек.
Он был обращён ко мне спиной, но даже в этой неподвижной позе чувствовалось неоспоримое превосходство. Широкие плечи украшал тёмно-зелёный, расшитый золотой нитью мундир. Идеальная осанка совершенно здорового человека, без признаков возрастных изменений.
Мужчина повернулся, почёсывая ухо. Я невольно всмотрелся в этот жест. В отличие от моего, изувеченного Долговязым в первый день появления в этом мире, у мужчины кончик мочки был идеальной формы. Я вздохнул, заметив, что уши у нас очень похожи, и без сомнений узнал Его Императорское Величество Михаила Павловича Романова, которому был представлен на балу после прохождения испытаний в Москве.
Чёткие, благородные черты лица, пронзительный взгляд запавших серых глаз, но стоило ему пошевелиться, как невозмутимая маска дала трещину. Император всё ещё был слаб.
Неуверенной походкой он сделал шаг мне навстречу. Движения были резкими, будто за него двигался безупречный механизм, а не живое тело. Лицо напомнило мне искусную, застывшую восковую маску, но в уголках губ и в краешках глаз залегли глубокие морщины, выдававшие напряжение. По всему было понятно, что даже сейчас монарх испытывает боль. Такой взгляд не смог бы нарисовать ни один художник. Только жизнь или сама смерть.
Я невольно поёжился, поражаясь насколько сильной волей обладал этот человек.
— Барон Соловьёв, — голос государя был глубоким, насыщенным, привыкшим отдавать приказы, — проходите. Я рад наконец встретиться с вами.
Вспомнив армию, я сделал два шага вперёд, отдавая честь, и чётко отрапортовал:
— Ваше Императорское Величество.
— «Ваше Императорское Величество»… — повторил он с едва уловимой усмешкой, — отбросим формальности. От них устаёшь больше, чем от утренних ритуалов, которыми меня заряжают каждый день. Анна Сергеевна рассказала, что именно вам я обязан тем, что сегодня могу вести диалог, а не просто кивать регенту. Обычно после стараний моих алхимиков по три часа прихожу в себя, чувствуя, как меня пожирают изнутри.
Император неспешно обошёл массивный стол и сел в кресло. Складки мундира обнажили исхудавшую кисть с выступающими суставами. Он жестом указал на место напротив.
— Не стойте! Присаживайтесь! Я намерен вести с вами долгий разговор по душам.
Отказываться я не стал, чувствуя необъяснимое доверие к своему высокопоставленному собеседнику. Возможно, это его личный дар или действие незнакомого мне артефакта. Иначе я никак не мог обосновать своё расположение к незнакомому человеку.
— Она также доложила, что вы рисковали жизнью, добывая ингредиенты. Вы и ваш друг Александр Аверин подверглись нападению. И теперь лаборатория, в которой изготавливались составы, превратилась в пепел. Всё это произошло из-за лекарства, которое лишь на время облегчает мои страдания.
— Это не совсем так, — возразил я. — По моим предположениям, атака планировалась с другой целью.
Однако червячок сомнений в глубине души дёрнулся. А вдруг Император прав? Ведь пока мы с Александром не начали поиск ингредиентов, недоброжелатели никак не проявляли себя.
— Мы выполняли задачу, Ваше Величество, — продолжил я, тщательно подбирая слова, — Анна Сергеевна обозначила её как особо важную. Так что текущие потери расцениваются как операционные издержки.
— «Операционные издержки», — вновь повторил он, словно прислушивался к незнакомому выражению. — Мой регентский совет предпочитает термин «сопутствующие стратегические потери».
Он пристально посмотрел на меня, будто ожидая опровержения, но я лишь пожал плечами, даже не предполагая, что именно должен ответить.
— Также, судя по докладам, — продолжил он, — вы, Дмитрий Григорьевич, сумели закрыть прорыв в одиночку, отбить имение Авериных, сохранить ключевые компоненты, и всё это в сжатые сроки. Кто вы, барон Соловьёв?
Вопрос Императора повис в воздухе, застав меня врасплох. Простой ответ «рад быть полезным Вашему Величеству» тут не подойдёт. Но и преувеличивать собственные заслуги означало бы привлечь к себе ещё больше внимания.
Как всегда, я выбрал путь недосказанной правды.
— Человек, который оказался в ситуации, где от его действий зависят жизни других, Ваше Величество, либо действует, либо хоронит всех. Я выбрал действовать. А в таких условиях открываются резервы, о которых в спокойной жизни даже не подозреваешь.
Михаил Павлович молча кивнул, не сводя с меня пристального взгляда.
— Понимаю, — после недолгого размышления произнёс Император, — поэтому я хотел бы помочь в поисках вашего недоброжелателя.
Он осторожно поднялся, вернулся к столу и открыл ларец из тёмного дерева. Внутри лежал небольшой, тускло мерцающий кристалл в серебряной оправе. Печатка с изображением рассечённого алмаза.
Я замер, разглядывая знакомый артефакт. Сердце бешено стучало, пытаясь вырваться наружу. Печатка. Знак убийцы. Того, кто стёр с лица земли мою семью.
И она лежала в личной шкатулке Императора.
Что это? Предательство? Провокация? Или… Я поднял взгляд на Михаила Павловича. Его лицо было непроницаемым, но в глубине запавших глаз я увидел усталость.
— Вы знаете, что это? — спросил я, и собственный голос прозвучал глухо, будто из-под воды.
Император кивнул, возвращаясь в кресло. Он протянул мне печатку, словно делая последнюю, решающую ставку.
— Эта печатка принадлежала вашей матери, — произнёс он, наливая в бокал кроваво-красную жидкость из графина, стоящего на журнальном столике.
Монарх не спрашивал согласия. Он молча протянул напиток, и я машинально принял бокал из его рук. Мне кажется, налей он прямо на моих глазах яд, я бы тоже молча принял его и выпил, не в силах оторвать взгляд от лежавшей на ладони печатки.
В голове вспыхнули обрывочные, почти стёртые воспоминания. Запах лаванды в комнате мамы. Тонкие, изящные руки, поправляющие моё одеяло. Голос, тихий и печальный, когда она желала спокойной ночи. Я тогда был ребёнком, но даже спустя годы меня тянуло вновь хоть на краткий миг ощутить нежные прикосновения мамы.
Только после слов Императора я наконец вспомнил, откуда мне был так знаком запах лаванды, витающий в кабинете, как призрак прошлого. Неужели и в этом мире мать Дмитрия питала слабость к сиреневым цветам?
— Не понимаю, — наконец выдавил я