Огонь:
Глава 24
Гул аристократов в аванзале Большого Кремлёвского дворца напоминал растревоженный улей. И даже золото лепнины на стенах и сводах, мерцающее в свете массивных хрустальных люстр, не могло замаскировать тяжёлую и давящую энергию, витающую здесь.
Через распахнутые двери виднелась бесконечная, ослепительная перспектива Георгиевского зала — парадный путь к сердцу власти.
Я стоял в кипящей толпе, чувствуя себя чужим на этом собрании знатных родов в Кремле. Однако, не явиться сюда по именному приглашению после всего, что случилось пару дней назад, я не мог. Мой тёмно-зелёный сюртук — обязательный для невоенных придворных атрибут — был безупречно скроен. Но чувствовал я себя не в своей тарелке. То и дело ловил себя на том, что машинально поправляю высокий давящий на горло воротник.
Вокруг мелькали десятки таких же сюртуков, разбавленных более строгими фраками и парадными вицмундирами.
Лишь военные выделялись яркими пятнами: синие мундиры воздушной авиации, алые — гвардейской пехоты, чёрные с серебром — магического корпуса. Они держались обособленно, взгляды оценивающие, как у волков, высматривающих слабейшего в стаде.
Аристократия кучковалась по клановому принципу, концентрируясь вокруг возможных претендентов на престол.
У одной стены, украшенной мраморными пилястрами, шептались Ярославичи, бросая короткие колкие взгляды на Единовичей, теснившихся у массивного камина.
Ольговичи, подобно теням, расположились в нише у высокого окна, их тёмные одежды сливались с бархатными портьерами, превращая группу в сгусток тихого недовольного ожидания.
Каждый такой кружок был островком заговора, окружённым ощутимой стеной недоверия.
В дальнем конце аванзала, ближе ко входу в Георгиевский зал, я заметил Петра Юсупова. Парень был в центре небольшого круга стариков из древних родов. Они наверняка разглядели в нём умного и амбициозного ставленника, способного вернуть им былое могущество при дворе. Пётр что-то сдержанно говорил, его лицо было маской дипломата, непроницаемой для чтения эмоций.
Саня слегка дёрнул меня за локоть.
— Смотри, наш стратег собирает голоса. Поздороваемся? Узнаем расклад.
Я качнул головой, не отрывая взгляда от Петра.
— Нет. Не стоит. Пусть считают нас дикими картами, которые ещё не раздали. Сегодня лучше быть тёмной лошадкой, о которой все забыли, пока не начались скачки.
Александр хмыкнул, но не стал спорить. В этот момент общее движение понесло нас через аванзал к сияющим дверям Георгиевского зала.
Когда мы с Саней плечом к плечу ступили на мозаичный паркет, на нас обрушилась волна взглядов. Сотни глаз со всех сторон огромного, сверкающего белизной и золотом зала скользили по мне и Аверину, не понимая, что в Кремле забыл провинциальный барон и виконт.
Я почувствовал себя костью, брошенной стае голодных псов. Меня обнюхивали, решая, стоит ли грызться из-за такой мелочи или пока отбросить в сторону и заняться чем-то позначительнее.
В этом немом аукционе я снова натолкнулся глазами на Юсупова. Наши взгляды встретились на секунду. Он сдержанно, почти незаметно кивнул. Чуть дальше, у одной из мраморных статуй, маячила богатырская фигура Ильи. Мой друг смотрел на всю эту грандиозную подавляющую роскошь с откровенным недоумением. Муром заметил меня и широко, как-то по-детски улыбнулся, махнув рукой. Этот жест, такой искренний и неуместный здесь, был как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере придворных заговоров.
Рядом с одной из колонн, в стороне от основных групп, я заметил Ефима Распутина. Мужчина был в парадном мундире полковника медицинской службы. Он беседовал с каким-то немолодым сановником. Его спокойный, всё оценивающий взгляд, как у хирурга перед операцией, скользнул по мне. Я ответил едва заметным кивком. Спаситель Окорокова. Ещё одна загадка в этом зале, полном шахматных фигур.
Наконец я заметил Анну Сергеевну. Девушка вышла из боковой двери. Её платье цвета глубокой ночи, расшитое серебряными нитями, словно струилось. Трубецкая была воплощением тайны этого мира. Я направился к ней сквозь море сюртуков и фраков, отражающихся в зеркальном паркете.
— Анна, мы успели? Что вообще происходит? И что это за срочный вызов во дворец?
Она мягко взяла меня под руку. Лёгкое прикосновение через ткань сюртука, знакомый запах духов.
— Дима, терпение, — проворковала ведунья ласково. — Имей терпение. Сегодня всё встанет на свои места, поверь мне. Просто наблюдай. И помни: ты не пешка.
Я еле уловил её улыбку под аристократической маской безразличия. В глазах ни тревоги, ни иронии, только чистый, отстранённый расчёт.
Впереди, в конце анфилады, начали распахиваться двухстворчатые золочёные двери Андреевского тронного зала, куда тут же направились все присутствующие.
Трон на возвышении был пуст. В центре помещения, на особом мраморном помосте, стоял церемониймейстер Императора, старик в белоснежном одеянии. В руках он держал ларец из чёрного дерева.
Гул стихал по мере заполнения зала, сменившись аномально звенящей тишиной.
— Господа, — голос старика, усиленный магией, эхом разнёсся по залу. — Имперский регулятор.
Он приподнял над головой ларец, затем поставил его на высокий столик на помосте. Старик извлёк бархатную подушку с артефактом. Это была точная, но более массивная и богато украшенная копия регулятора, который я отдал Петру.
По залу пробежал сдержанный ропот.
Если вынесли регулятор — Император мёртв. Или при смерти. Это был конец одной эпохи и начало дележа.
Я почувствовал, как пальцы Анны чуть сильнее сжали мой локоть.
— Смотри, — снова прошептала она. — Просто смотри и не вмешивайся.
Из толпы к помосту вышли четверо.
Князь Ярославич, сухой и надменный.
Князь Единович, здоровый, с умными и хитрыми глазами.
Молодой князь Ольгович, нервно поправляющий манжеты.
И Пётр Юсупов, по виду не скажешь, что он волновался.
— А где Голицын? — прошипел кто-то сбоку. — Антон Евгеньевич должен быть первым среди претендентов!
Я знал, где Голицын. Его тело, парализованное запретной магией, лежало под завалами особняка, среди обломков статуи-убийцы, которая, похоже, всё же успела сделать своё мерзкое дело. Видно, я всё же опоздал.
Толпа аристократов, человек пятьдесят самых влиятельных персон империи, тесным кольцом окружила помост. Меня с Анной затянуло общим движением и вынесло чуть вперёд, между Ярославичем и Ольговичем. Я стоял напротив Петра.
Началась церемония. Каждый из четверых уколол палец и капнул кровью на грань пластины возле себя. Затем церемониймейстер достал из ларца тонкий стеклянный флакон.
— Кровь Императора Михаила Павловича, — торжественно возгласил он и капнул алую каплю в центр артефакта.
Регулятор вспыхнул.
Сначала сдержанным сиянием. Затем диски пришли в движение. Они начали вращаться: каждый со своей скоростью, в разных направлениях, издавая низкий нарастающий гул, похожий на работу идеальной турбины. Звук заполнил зал, вибрируя в груди. Свет от люстр