Гул достиг пика… и резко оборвался.
В абсолютной тишине диски, словно повинуясь команде, сомкнулись. Их чёткие грани расплылись, слившись в идеальную, парящую в воздухе над помостом сферу диаметром около полуметра. Она была полупрозрачной, мерцающей, как мыльный пузырь, наполненный внутренним светом. В её глубине, дрожа, плавала тонкая стрелка из сгустившегося сияния, голографическая, невесомая, но отчётливо видимая каждому в тронном зале.
Стрелка сначала металась, колеблясь внутри сферы, затем плавно прокрутилась, медленно проходя мимо лиц претендентов, словно изучая зал и кровные связи, видимые только ей одной.
Сделав круг, стрелка задержалась на Петре Юсупове, но тут же дрогнула и медленно поползла дальше.
Через надменное лицо Ярославича. Но не дошла до молодого и бледного от напряжения князя Ольговича.
Стрелка остановилась, указывая в пространство между этими двумя претендентами.
Прямо на меня.
В зале затаили дыхание. Какой-то старый аристократ нетерпеливо подался вперёд, желая увидеть чётче. Меня оттолкнули, и, чтобы не упасть, я сделал шаг, оказавшись почти вплотную за спиной князя Ольговича.
И тут стрелка дрогнула. Резко качнулась и чётко указала прямо на молодого человека.
Зал взорвался.
— Княже! Поздравляем! Династия Ольговичей! — кричали одни.
— Подождите! Процедура не завершена! Она колебалась! — взывали другие, сторонники Ярославича.
Молодой князь Ольгович выпрямился, его лицо залила краска торжества. Он сделал шаг вперёд, глаза горели.
— Регулятор указал! — его голос, сначала дрожащий, набрал силу. — Закон крови есть закон! Я требую…
Я смотрел на Петра. Друг стоял, не моргая, смотря на место, где был артефакт. Церемониймейстер оставил его висеть в воздухе над столом, но прикрыл металлическим колпаком.
Юсупов держался, его лицо было каменной маской стоика, принявшего поражение. Друг просто медленно, с ледяным достоинством кивнул в сторону Ольговича, словно говоря: «Что ж, закон есть закон. Это воля артефакта».
Внутри у меня всё оборвалось. Ядовитое разочарование. После всего, что мы сделали накануне, трон доставался этому мальчишке, чьи главные заслуги, вероятно, лишь в том, что он вовремя ушёл с разборки в доме моего дяди.
Где справедливость?
Где хоть какая-то логика во всём этом?
В момент пика хаоса, когда Ольгович уже готовился взойти на ступеньки тронного помоста, церемониймейстер ударил посохом о пол. Звонкий стук, подобный выстрелу, заставил всех застыть и замолчать.
— Наигрались, милостивые господа⁈ — чей-то голос загремел под сводами тронного зала.
Лицо старика, до этого подобострастное, вдруг преобразилось. Он вытянулся в струнку и чётким поставленным голосом объявил:
— Его Императорское Величество Михаил Павлович Романов!
Раздались фанфары, не из галереи, а из-за боковой двери рядом с троном. Дверь отворилась.
В зал шагнул Император.
Мужчина шёл твёрдо, без трости, без намёка на слабость и болезнь. Его осанка была прямой, щёки румяны, а глаза горели жизнью и силой.
В зале воцарилась абсолютная тишина. Лицо Ольговича стало сначала белым, затем землисто-серым. Пётр приподнял бровь. Саня замер с открытым ртом.
— Зачем… — прошептал кто-то. — Зачем тогда этот спектакль?
Император не спеша поднялся на помост и обратился к залу. Его оценивающий взгляд на мгновение остановился на мне.
— Регулятор, — чётко сказал монарх, — был нужен для того, чтобы вы все убедились в легитимности будущего преемника. А моё физическое отсутствие было необходимо, чтобы моя собственная сила не исказила показания прибора. Артефакт реагирует не только на древность рода, но и на близость к живому источнику власти.
Император подошёл к помосту, где под колпаком висел в воздухе всё ещё работающий регулятор.
— Он показывал не на тебя, князь, — монарх бросил взгляд на Ольговича. — Артефакт показывал на того, кто стоял за твоей спиной. Чья связь с троном оказалась столь сильна, что затмила кровные притязания всех в этом зале.
Император снял с регулятора металлический колпак, который, как я теперь понял, и был частью спектакля. Стрелка внутри дрогнула и уверенно указала на него самого. Он усмехнулся и сделал шаг назад.
Стрелка качнулась и чётко повернулась прямо на меня.
Зрители ахнули и загудели.
— В зале, — голос Императора с лёгкостью перекрыл нарастающий людской гул, — находится истинный мой наследник. Барон Дмитрий Григорьевич Соловьёв.
Ропот, крики, возгласы недоверия.
— Соловьёв?
— Но он барон!
— Выскочка!
— Это невозможно!
— Какая связь?
Я стоял, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
В висках стучало.
Ослепительная роскошь зала, лица, позолота — всё поплыло как в дурном сне.
Я искал в толпе Петра. И нашёл его. Юсупов смотрел прямо в глаза. И на его лице легко читалось понимание.
Словно сложный пазл сложился у друга в голове. Он едва заметно улыбнулся и кивнул, будто говоря: «Так вот оно что. Я так и думал».
— Дмитрий сын, — Император повысил голос, заглушая шум, — моей верной соратницы, Елены Владимировны Голицыной. И мой кровный сын.
Гробовая тишина.
Все взоры впились в меня. Сотни глаз ползали по моим чертам, отыскивая сходство, которого раньше не замечали. А я замечал, вот только не предавал этой тревожной схожести должного значения. Отмахивался как от случайности.
Надо было осмыслить это.
Мать… фаворитка Императора… Значит, я — бастард? Я был незаконнорождённым? Но причём здесь Соловьёвы?
Анна, всё ещё державшая меня под руку, наклонилась и зашептала прямо в ухо, пока зал переваривал шок:
— Ты прочёл дневник матери, — словно зная мои мысли, произнесла Анна. — Ты понял, что она была его любовью.
— У меня не было времени изучить всё до конца, — глухо сознался я.
— Она была его стратегией, — девушка кивнула в сторону Императора. — Её выдали за Григория Соловьёва, чтобы скрыть первую, самую важную беременность. Чтобы уберечь тебя от дворцовых интриг. Это было предсказание… моего отца.
— Распутина? — пошутил я.
— Да, Распутина, моего отца. Только разлука могла гарантировать тебе жизнь. Остальные дети матери — твои сестра и брат — были уже от Соловьёва. Она… полюбила его потом. Жизнь сложнее шахматных партий. Но твой путь, твоя кровь — это ключ к легитимности. Ты не узурпатор. Ты — возвращение законности.
Пазл сложился, и я увидел жестокую и бесспорную логику давно начавшейся партии, где ставкой была жизнь. Моя мать, Голицына по крови, Соловьёва по браку, была сердцем этой схемы. И смерть… была закономерным финалом её миссии.
От этой мысли в горле встал ком.
— Погоди, ты сказала, что Распутин твой отец, но ты же Трубецкая… — спросил я, находя в зале врача, спокойно наблюдающего за происходящим у колонны, и кивнув в его сторону. — Ефим тебе кто?
— Старший брат, — тихо ответила Анна. — Мне при рождении дали фамилию матери. Я последняя из рода Трубецких. Наша семья пожертвовала многим, чтобы оказаться у трона.