— В честь обретения наследника и завершения долгого периода неопределённости, приглашаю всех почтенных гостей в Грановитую палату на торжественный приём. Отдохнуть, освежиться. У нас с сыном есть дела, требующие немедленного обсуждения наедине.
Он сделал мне едва уловимый знак рукой. Затем, обернувшись к толпе, добавил уже более мягко, но с непререкаемой интонацией:
— Пойдём, сын. Мне нужно многое тебе рассказать. И показать.
Он ждал.
Зал, ещё секунду назад бурлящий, теперь затих в почтительном, вымученном ожидании. Все понимали, что это не приглашение, а приказ. И для них, и для меня. Я почувствовал, как пальцы Анны мягко разжимаются, отпуская мою руку.
— Иди, — прошептала она.
Сделав шаг, а затем ещё один, я начал пробираться сквозь расступающуюся передо мной молчаливую толпу к мраморному помосту, где ждал Император.
Спина горела от тысяч взглядов — завистливых, ненавидящих, просчитывающих. Я шёл, и каждый мой шаг по паркету Андреевского зала отдавался в висках гулким эхом, будто я ступал не по дереву, а по крышке собственного гроба, внезапно превратившегося в трон.
* * *
Массивная дубовая дверь закрылась за нами, отсекая гул толпы.
— Это моя малая библиотека, — пояснил Император.
Помещение было небольшим по меркам Кремля, всего два десятка дубовых книжных шкафов, наполненных редкими экземплярами.
Михаил Павлович, казалось, наконец скинул с себя бремя официальности. Он опустился в одно из кресел, стоящих около небольшого столика.
— Присядь, Дмитрий. Нет, — поправился мужчина, и в его глазах мелькнула печаль, — сын.
Я опустился, разглядывая своего биологического отца.
— Ты похож на неё, — тихо сказал Император. — Скулы, разрез глаз. Особенно когда напряжён и пытаешься всё просчитать. Она тоже так щурилась.
— Вы любили маму, — утвердительно сказал я.
— Больше жизни. И она была предана мне. До конца, — Император вздохнул. — Но любовь и долг редко ходят парой. Распутин… Константин Иванович… он пришёл ко мне после смерти моего первого сына. От первой жены. Сказал, что видит цепь смертей. Что любой мой прямой наследник, воспитанный при дворе, будет обречён. Что единственный шанс — спрятать одного как можно дальше, сделать «никем».
Михаил Павлович рассказал, как уговорил Елену на фиктивный брак с Григорием Соловьёвым, верным человеком, как отправил её в медвежий угол Архангельска.
— Я просил Елену оборвать все связи. Даже со мной. Ради твоей безопасности. Она… подчинилась. Через два года после твоего рождения я не выдержал, решил разузнать про вас. А потом как дурак сорвался через телепорт и увидел её в форпосте Соловьёвых. Лена встретила меня холодно. Сказала «больше не появляйся». А через год у тебя появилась сестра, — Император горько усмехнулся. — Я понял: Григорий перестал быть ширмой. Она полюбила его. И я… я не мог её винить. Твоя мама хотела жить. Не как тень, а как человек.
Я слушал, и картина выстраивалась, но в ней зияли огромные дыры. Логичная, красивая история жертвенной любви. Но мозг тестировщика, привыкший искать баги, скрипел.
— Распутин Константин Иванович, — осторожно начал я. — Точнее, Ефим Константинович — это сын того человека, который служил вам и дал предсказания?
— Да. Ефим, как и его отец, мой лечащий врач. Косте я доверял безмерно. Именно он, анализируя моё состояние, первым заподозрил отравление и начал искать источник.
— И он же, получается, обеспечивал вас лекарствами, которые производили Соловьёвы и Аверины в тайном альянсе?
Император кивнул.
— Именно. Сначала они помогали. Я начал поправляться. А потом… потом друг умер и мне стало хуже. Сын принялся за работу отца, и я опять начал выздоравливать, но Соловьёвых убили. Поставки прекратились. И моё здоровье снова стало угасать. Ефим Распутин боролся как мог, искал замену, но… — Император развёл руками.
Вот она, нестыковка. Если Распутин — верный целитель, почему он не предотвратил уничтожение единственного источника лекарства?
Или… почему он не смог?
А если заговор людей со знаком рассечённого алмаза был так могущественен, что проник и в его круг, то как тогда сам Распутин уцелел?
И как теперь, после разгрома заговорщиков, Император вдруг так резко и полностью выздоровел? Слишком быстро. Слишком удобно.
— А Анна Трубецкая? Она, как я понял, из круга доверенных лиц Ефима Распутина?
— Анна? — Император нахмурился. — Анюта невероятно одарённая девочка. Её дар видения вероятностей не раз спасал меня. И мне кажется, он намного сильнее, чем был у старшего Распутина. Держи её как можно ближе, она поможет тебе править в будущем. Именно Анна, просчитав тысячи ветвей, указала, что ключ к моему спасению — в тебе.
Отец говорил с искренней благодарностью.
Но у меня в голове стучало: если её дар такой могущественный, почему она не увидела гибель моей семьи?
Или увидела, но посчитала «меньшим злом» в своей чёртовой схеме вероятностей?
Почему в последние дни она избегала меня, а сейчас появилась снова, безупречная и всё знающая?
Я смотрел на Императора, на искреннюю боль в глазах, когда он говорил о матери. Он верил в эту историю. Верил Распутиным. Верил в Анюту.
Но я, выросший в мире пикселей и кода, знал, что даже в самой проверенной программе можно при должном терпении найти уязвимость, опасный баг. А здесь вся программа под названием «Спасение империи» была написана руками Распутиных, отца и сына. Они были и архитекторами, и врачами, и провидцами.
— Отец, — впервые произнёс я это слово, и оно обожгло губы. — А что, если Распутин ошибался? Да и вокруг вас по-прежнему плетётся заговор.
Император пронзительно посмотрел на меня.
— Ты кого-то подозреваешь?
— Я подозреваю всех, — честно ответил я. — Тех, кто был рядом, когда вас травили. Тех, кто остался в живых, когда гибли люди, что помогали вам. Тех, кто сейчас улыбается и поздравляет вас.
Романов медленно кивнул, и в его взгляде я увидел усталость правителя, который слишком долго жил в мире, где даже любовь была разменной монетой в чьей-то игре.
— Тогда будь осторожен, сын. И смотри не только на врагов, но и на тех, кого называешь союзниками. Ну всё, иди, сынок, не заставляй гостей ждать. Иди, иди…
Переход из скромной малой библиотеки в гулкую, уже наполненную слугами и музыкой Грановитую палату был как прыжок из ледяной воды в парную. Здесь уже царила видимость расслабления. Льстивые улыбки, бокалы с искрящимся вином, приглушённые мелодии струнных — всё кричало о ложном благополучии, наброшенном, как дорогая скатерть, на острые углы страха и ненависти.
Последующие часы слились в золотую, душную муть банкета.
Меня поздравляли, мне лгали в глаза, за моё здоровье поднимали бокалы