Потом меня осенило. Центр ополчения. Городские должны же где-то питаться? Вряд ли они тащили с собой походную кухню. Это была возможность.
Я встал из-за стола, поставив пустую миску в корыто.
— Пойду, грядки с луком доделаю, что с утра не успел, — сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Смотри, чтобы к ужину все было сделано, — бросила тетя в ответ, уже занятая мытьем посуды.
Я вышел во двор. Солнце стояло в зените, припекая спину. Работал быстро, почти на автомате, но теперь с какой-то новой легкостью. Руки сами знали, что делать, движения стали точными и экономичными.
Я не просто прополол грядки, а тщательно подровнял края тяпкой, подвязал к колышкам побеги помидоров, которые тетя Катя собиралась подвязать еще на прошлой неделе.
Потом заглянул в хлев, быстрыми движениями убрал навоз, подмел земляной пол. Тело слушалось безоговорочно, будто эти странные, выверенные позы из книжечки разогнали какую-то внутреннюю заторможенность, сделали меня более собранным.
Тетя Катя вышла на крыльцо проверить работу. Ее взгляд скользнул по идеально ровным грядкам, чистому подворью, аккуратно сложенному инструменту.
— Ну, ты сегодня… справляешься, — произнесла она после паузы, и в ее голосе прозвучало не привычное ворчание, а скорее отстраненное удивление. — Ладно, раз управился, можешь погулять. Только чтобы к ужину был дома, слышишь? И не шляйся где попало.
Я выскользнул за калитку, взяв с собой два пустых, тщательно вымытых горшочка. В центре деревни, прямо перед штабом ополчения, царило невиданное оживление.
Из-за наплыва городских столы вынесли прямо на улицу и сейчас по ним расставляли глиняные миски, хлеб и кувшины с квасом. Я пристроился в тени у стены соседней избы, за кустом бузины, и замер, слившись с тенями.
Минут через двадцать-тридцать к столам начали подтягиваться люди в бордовых мундирах. Они рассаживались на скамьях, перебрасывались негромкими фразами, начинали есть.
Я следил за их движениями, за почти полными мисками. Еды было действительно много, с запасом. Один из них, парень с едва пробивающимися усами, доел, встал и начал собирать грязную посуду в неуклюжую стопку.
Вот он. Мой шанс.
Я рванулся с места, подскочил к нему сбоку.
— Давайте помогу, дяденька, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал почтительно и подобострастно. — Я донесу, а то неудобно же.
Он обернулся, удивленно ухмыльнулся, явно обрадованный помощью.
— А, спасибо, паренек! Деревенские-то у нас отзывчивые! — Он с облегчением сгрузил в мои протянутые руки посуду, после чего спокойно развернулся и пошел прочь.
Я же поспешил к центру ополчения, вошел в прохладный, полутемный тамбур. Из главного зала доносились приглушенные голоса и смех, но тут пока никого не было.
Я поставил свои миски на пол у стены и быстро, почти не глядя, снял крышки с горшков. Руки дрожали. Я действовал быстро, заполняя горшки остатками еды.
Через полторы минуты обе посудины были заполнены где-то на пятую долю. Я подхватил миски и отнес их на кухню, а затем быстрыми шагами вышел на улицу, стараясь дышать ровно и не смотреть по сторонам.
Так я проработал до самого конца их обеда, превратившись в живую тень, которая двигалась между столами и штабом. Как только кто-то из городских вставал, отодвинув свою миску, я уже был рядом.
— Разрешите забрать, господин? — спрашивал я, опуская взгляд.
Один лишь кивнул, другой буркнул «Забирай». Третий даже хлопнул меня по плечу.
— Шустрый ты, парень! Как тебя звать-то?
— Саша, — ответил, продолжая собирать посуду.
— Ну, Сашка, работай давай!
Иногда я не ждал, пока меня позовут, а просто подходил к опустевшим столам и собирал посуду сам, складывая миски в стопки с таким видом, будто это была моя прямая обязанность.
Никто из стражников не препятствовал, не гнал меня. Я ловил на себе взгляды, понимающие и немного жалеющие со стороны деревенских, которые изредка появлялись на площади.
Они видели, чем я занят, и понимали, что делаю это не просто по доброте душевной. Но я не воровал, а работал, оказывал услугу, и платой мне была еда, которую они все равно бы выбросили.
Логика была простая.
Если бы я сейчас, набрав еды, просто ушел, все бы поняли, что я тут крутился не чтобы помочь, а чтобы поживиться. Выглядело бы это как жалкое, наглое побирушничество. В следующий раз меня бы просто отшили, может, даже побили бы.
Но если доведу начатое до конца, если останусь и уберу все до последней ложки, отнесу всю посуду, это будет уже не попрошайничество, а сделка. Я помог — мне позволили взять ненужное. Такой негласный обмен деревенским обществом понимался и принимался. Ты отработал — получи.
Поэтому я продолжал. Собрал все тарелки, все миски, отнес их на кухню, в большой чан с горячей мыльной водой для мытья. Повар, краснолицый мужик в заляпанном фартуке, увидев меня с очередной охапкой, кивнул:
— Молодец, парень, выручил. А то они сами все тут разбросают, как щенки.
— Не за что, — пробормотал я и поставил миски в чан.
Мои горшочки, спрятанные за пазухой, быстро наполнились теплой, простой, но сытной едой. Похлебка, каша, тушеная капуста. Отдельно хлеб.
Только тогда, когда на улице не осталось ни одной грязной тарелки, а столы были вытерты тряпкой, которую нашел в тамбуре, я позволил себе уйти.
Вышел на улицу, чувствуя приятную тяжесть двух полных банок за пазухой и странное, горьковатое удовлетворение от хорошо проделанной, хоть и унизительной работы.
Теперь у меня был способ добывать еду. И меня за это не гнали. Наоборот — похвалили. Это был маленький, но важный шаг.
Остаток дня я провел на своем тайном пятачке в огороде, за сараем. Первые три позы теперь получались почти сами собой. Тело запомнило последовательность, мышцы сами находили нужное напряжение. Но четвертая… она требовала неестественного, почти болезненного прогиба назад и одновременного скручивания, при котором все мышцы живота и спины натягивались до предела, словно вот-вот порвутся.
Попытался плавно перейти к ней из третьей, и меня тут же выбросило из равновесия. Я грузно шлепнулся на землю. Резкая, простреливающая боль в пояснице заставила согнуться пополам, а в животе проснулся зверский, сосущий голод, будто я не ел несколько суток подряд.
Я сидел на холодной земле, тяжело дыша, чувствуя, как по спине струится пот, несмотря на прохладу. Это было не просто чувство пустоты — это было настойчивое требование. Тело требовало еды. Прямо сейчас.
Посмотрел на горшочки с едой. Я думал принести Звездному все, чтобы он побыстрее поправился, но сейчас мое собственное тело яростно протестовало. Если я не смогу двигаться дальше из-за истощения, какой вообще смысл во всех этих