В общем, взял один горшочек, открыл и стал быстро есть холодную, застывшую похлебку со слипшейся кашей, почти не разжевывая — просто глотая комки. Еда заполнила желудок, и почти сразу же, через несколько минут, напряжение в мышцах спины и живота заметно ослабло. Острый сосущий голод отступил, сменившись привычной, приятной тяжестью сытости.
Я снова дошел до третьей позы, почувствовав, как тело занимает нужное положение, и осторожно попытался начать переход к четвертой. На этот раз спина поддалась чуть больше, позволив мне отклониться дальше назад.
И я не упал, смог удержать это неустойчивое, дрожащее положение, продвинувшись примерно на треть от полного движения, изображенного в книжечке. Это был небольшой, но реальный прогресс.
Остальные банки, предназначенную для Звездного, трогать не стал. Лишить его всей еды — значит обречь на голод и еще больше замедлить восстановление. А без него, без его знаний, все мои тренировки теряли главный смысл.
Поэтому до самого вечера, пока не стемнело окончательно, я упорно отрабатывал плавные переходы между первыми тремя позами и этот неуклюжий, начальный кусок четвертой, чувствуя, как тело понемногу запоминает новые пределы.
Ночью, перед тем как идти к Берлоге, я долго лежал в высокой, мокрой от росы траве на краю поля, вглядываясь в густую темноту леса. Ни движения, ни огней фонарей, ни скрипа веток под чужими сапогами.
Городские, похоже, не патрулировали так близко к самой деревне, пока что ограничиваясь районом воронки. Убедившись в этом, я как тень прокрался к знакомой яме, отгреб в темноте завал из веток и с трудом протиснулся внутрь.
Звездный лежал там же, на шкурах. Он был все так же бледен и худ, но его дыхание стало ровнее и глубже, без того хриплого подкашливания. Я молча протянул ему полный горшочек.
— Наконец-то, — пробурчал он недовольно, принимая ее и тут же снимая крышки. — Я уже начал подумывать, что ты передумал и сбежал.
Пока он жадно, прямо пальцами, ел холодную кашу и запивал похлебкой, я, собравшись с духом, решился заговорить.
— Эти позы… Когда я пытаюсь сделать четвертую, появляется дикий, просто звериный голод. Я поел, и сразу стало немного легче, получилось продвинуться чуть дальше. Это… так и должно быть? Это нормально?
Он с презрением фыркнул, не отрываясь от еды.
— Конечно должно, деревенщина. Ты тратишь энергию, причем на фундаментальном уровне. Кретин. Примитивная биомасса требует примитивной, но обильной подпитки. Что удивляться? Теперь отойди и не мешай мне есть.
Я ждал, пока он доест, чтобы сообщить самое важное. И начал, когда он швырнул пустой горшок мне обратно.
— Сегодня утром приходил городской. В красном мундире. С медведем на груди.
Звездный замер. Его глаза, только что полные скуки и пресыщения, мгновенно сузились, превратившись в две опасные щелочки. Все тело напряглось.
— Что? — голос прозвучал тихо, но в нем не было ни капли прежней усталости. — Повтори.
— Он спрашивал про звезду. И про то, видел ли я в пламени человека. Специально спросил.
Я видел, как по его лицу проходит волна чистой, немой ярости. Его пальцы с такой силой впились в шкуру под ним, что казалось — вот-вот порвут ее.
— И ты… ты говоришь про это только СЕЙЧАС? — прошипел он. — После своей дурацкой гимнастики и вопросов про голод? Ты идиот? Ты… ничтожество бестолковое!
Он почти прокричал последние слова, но тут же схватился за грудь. Его лицо исказилось от боли, и он сдавленно, хрипло закашлялся. Ярость, не найдя выхода, стала остывать.
Когда он откинулся назад на шкуры, его взгляд устремился в темноту потолка пещеры, быстро бегая из стороны в сторону, будто он просчитывал варианты. Прошло несколько томительных секунд. Тишину нарушало лишь тяжелое дыхание.
— Ладно. Ладно, — прошептал он больше для себя, и в его голосе появилась решимость. — Ситуация изменилась. План тоже меняется. — Его взгляд снова упал на меня, теперь он был собран и остёр. — Трава. Та, что вы здесь называете «рванка». Ты знаешь, как она выглядит?
Я кивнул, удивленный резким поворотом темы.
— Да. Помогал лекарю сушить. Она для остановки крови, раны заживляет.
— «Рванка» — это кличка для деревенских ублюдков, не знающих ее истинной силы, — с привычным презрением бросил он. — Ее настоящее имя — Трава Последней Ясности. Если разжевать ее, но не глотать, а держать кашицу под языком, чтобы сок впитался в кровь… она на время выжимает из тела все скрытые резервы. Дает короткий, яростный всплеск силы. Потом, конечно, откат будет таким, что будешь ползать, как червь. Но выбора у нас с тобой теперь нет. — Он наклонился ко мне, и в его глазах горел холодный, безжалостный огонь выживания. — Если они найдут меня сейчас, в таком состоянии, твоим мечтам о Сборе Духа придет конец. И мне, вероятно, тоже придет конец. Найди ее, нарви сколько сможешь и завтра принеси мне. Это важнее еды. Обязательно.
Я кивнул и выполз обратно в ночь, но повернул не в сторону деревни, а глубже в лес. Мысль о том, что городские могут наткнуться на Берлогу уже завтра, не давала мне покоя, сидела в затылке колючим холодком.
Расстояние от воронки до моего убежища было не таким уж большим, а их — десятки, и все наверняка владели Сбором, были сильны и быстры. Шансы, что они методично прочешут этот участок, были высоки. Что бы Звездный ни хотел сделать с рванкой, ждать до завтра было слишком рискованно.
Правда, не менее рискованно было рыскать по ночному лесу. Но я старался об этом не думать. Мое ночное зрение, тот самый подарок Звездного, превращало густую лесную темноту в почти что день, только тусклый, позволяя без труда различать формы листьев и стеблей.
Я двинулся, прислушиваясь к каждому шороху, каждому хрусту ветки под собственными ногами. Без той нечеловеческой силы, что помогла убить волка, я был беззащитен.
Каждая тень казалась движущейся, каждый отдаленный звук — приближающимся рыком. Я шел, затаив дыхание, замирая на месте при каждом подозрительном шелесте.
В поисках рванки — невысокого растения с зубчатыми, как пила, листьями и мелкими синеватыми цветками, бродил уже несколько часов. Но ее нигде не было. То есть вообще. Словно кто-то прошелся до меня и выдрал все подчистую.
Отчаяние начало подкрадываться ко мне, холодное и липкое, сжимая горло. Небо на востоке стало светлеть, чернота ночи постепенно переходила в глубокий, предрассветный синий цвет. Скоро рассвет, а с ним и возвращение в деревню, иначе меня хватятся.
И вдруг из густой чащи, далеко впереди и чуть левее, донесся звук, от которого у меня похолодела кровь и волосы