Она не хвалила, но и не упрекала. Когда на третий день, едва переступив порог после утренних дел, я оказался перед ней, чтобы получить новое задание, она медленно вышла во двор. Обвела взглядом блестящий на солнце инструмент, аккуратно сложенные дрова, идеально чистые грядки.
— Что, силы еще остались? — бросила она, глядя куда-то мимо моего плеча.
— Остались, — ответил я, и это была правда.
Под кожей плескалась странная бодрость, а где-то в глубине живота теплился тот самый знакомый жар, согревавший изнутри.
— Ну раз остались, ступай к Марье, помоги ей загон поправить. Козлы опять его разломали, дурацкие твари. Скажешь, я послала.
Я кивнул и повернулся, чтобы уйти. Мне было все равно, что Марья расплатится с тетей Катей, а не со мной. Важнее то, что мне разрешали наедаться до отвала и ходить к кастрюле днем столько раз, сколько захочу, благодаря чему я набирал горшочки для Звездного без особых проблем.
Ночью, выждав, пока храп дяди Севы не зазвучит равномерно, а в комнате Феди и Фаи не стихнет последний шепот, я как тень выскальзывал из дома. Дорога к лесу стала привычной, но Берлога по-прежнему играла со мной в прятки. Приходилось останавливаться и мысленно приказывать земле разверзнуться, чтобы нога нащупывала края знакомой ямы.
Звездный встречал меня, не поднимая головы. Он сидел, прислонившись к стене пещеры, и в тусклом свете лучины его лицо казалось высеченным из старого воска.
— Опять это месиво, — ворчал он, заглядывая в банку, но ел, съедая все подчистую.
После визита к нему я находил поляну подальше от троп и принимался за свою тайную работу. Первые четыре позы стали привычными для моего тела. Жар в животе ощущался постоянным, тугим клубком.
Так что все свое внимание я теперь сосредоточил на пятой позиции. В первую ночь я едва начал движение — скручивание корпуса, неестественный выворот руки, — и резкая боль в плече заставила меня отскочить, как ошпаренного. Во вторую ночь я прошел полпути, но судорога в икре сбила с ног, и я лежал на спине, глядя в звездное небо и сжимая зубы от бессилия.
На третью ночь я начал снова. Раз-два-три-четыре. Привычная последовательность, тело слушалось безропотно. И когда я подошел к краю, к переходу в пятую, вместо привычного сопротивления почувствовал лишь упругое напряжение, словно пытался выдавить из земли расшатанный пень.
Я перенес вес. Медленно, по миллиметру, скрутил корпус. Отвел локоть, развернул ладонь. Боль была, но не рвущая, а глухая, терпимая. Голод зашевелился в животе, но не сбил с ног.
И вот я замер. Все мышцы были натянуты как струны, дрожали от напряжения, но держали.
Жар внутри будто взорвался. Он не просто усилился, а разом удвоился, раскалился докрасна. От него по жилам разлилась волна силы — такого чистого и ясного тепла, что я едва не потерял равновесие от неожиданности.
Восторг захлестнул меня, пьянящий и острый. Получилось. Пятая поза покорилась. Я не стал останавливаться. С новым рвением, подпитываемый этой вспыхнувшей внутри мощью, взялся за цикл сначала.
* * *
Проснулся от того, что внутри, в самом низу живота, будто угольки тлели. Не просто тепло, а плотный, живой комок энергии, который пульсировал в такт дыханию. Сила гудела в жилах, настойчивая и требовательная, подталкивая вскочить и сделать все, что было намечено на день, за пару часов.
Но я пересилил этот порыв, заставил себя лежать неподвижно и думать. Трезвый расчет охладил пыл. Если вчера я закончил работу к полудню, то сегодня, с этой новой силой, управился бы и часам к десяти.
А такого просто не могло быть. Не с четырнадцатилетним парнем, который, как знала вся деревня, так и не научился собирать Дух. Кто-нибудь да заподозрил бы неладное. Тетя Катя, дядя Сева, соседи. И посыпались бы вопросы, от которых мне было никак не отбрехаться.
Потому, закончив прополку на главном огороде — выдрал каждую травинку так, что земля стала темной и чистой, — я не пошел докладывать. Вместо этого прямо на грядках, лишь спрятавшись за углом теплицы, продолжил практику позиций.
Первые четыре позы все шло как по маслу, тело само знало, что делать. А потом — пятая. Я замер в ней, сосредоточив все внимание на том раскаленном шаре внизу живота.
Он рвался наружу, бился изнутри, как пойманная птица. Сдерживать его было сложнее, чем принять саму позу. Казалось, еще чуть-чуть — и он прожжет меня насквозь, вырвется и спалит этот хлипкий сарай дотла.
Спустя где-то полчаса я прекратил. Вернулся к работе, сделав вид, что просто отвлекался на другие дела. Подтянул калитку, подмел дорожку, потом перешел на чистку хлева. Снова закончив за ошеломительный для прошлого меня срок, полчаса занимался практикой.
В итоге ко времени обеда все было готово, но без подозрительной, пугающей скорости.
За обедом мы уселись за стол, как обычно. Дядя Сева, вернувшийся из лавки, молча и деловито хлебал щи. Тетя Катя, разомлевшая от своего внезапного благополучия, решила поделиться новостями.
— На участке у нас, гляди-ка, вообще все дела переделаны! — начала она, гордая настолько, будто лично постаралась. — Даже доски за сараем, которые уже сгнили наполовину и лежали, никому не нужные, теперь либо выброшены в кучу компостную, либо сложены в поленницу на дрова. Я уж и не надеялась, что такое возможно. Даже соседям время помочь остается! У Марьи загон залатали — она аж прослезилась. Говорит, никто бы так ровно жерди не поставил. Потом к Кузьмичам — дров накололи целую гору.
Я с удивлением слушал, как она либо вовсе приписывала себе мою работу, либо говорила так, что создавалось впечатление, будто мы работали вместе в поте лица. Впрочем, мне было абсолютно все равно.
Ее молчаливое одобрение, отсутствие крика и полная до краев тарелка — вот, что мне было нужно, а не одобрение дяди Севы или благодарности соседей. Я накладывал уже третью порцию, чувствуя, как еда на лету превращается в топливо для жара внутри, когда поймал на себе взгляд.
Федя сидел напротив и смотрел на меня. Не отрываясь. Его глаза сузились до щелочек, и в них горел тот самый тихий, но непримиримый огонь, который я видел в лесу.
Его бесило не то, что я работаю, а то, что мать, хоть и в таком странном ключе, хвалит меня при всех. Для него, признанного ученика сотника, звезды деревни, это было будто пощечина. Его пальцы сжались вокруг ложки так, что костяшки побелели и деревянная ручка затрещала, грозя переломиться.
Я встретился с ним взглядом на секунду. Внутри не