Дрожащий свет оранжевого пламени выхватил из мрака лицо Звездного. Я невольно отшатнулся.
Он выглядел ужасно. Его кожа, и раньше бледная, теперь была почти серой и прозрачной, как старый пергамент, испещренной сеткой новых, глубоких морщин. Он казался постаревшим на лет пятьдесят, превратившись в дряхлого старика.
Все встало на свои места. Исчезновение Берлоги. Его новое, катастрофически истощенное состояние. Рванка, которую я принес.
Он использовал ее. Он разжевал эту траву и выжал из своего измученного тела все до последней капли силы, чтобы спрятать убежище, чтобы создать эту иллюзию.
Он не шевелился, казался безжизненным, но его губы слабо дрогнули, и тихий, хриплый голос, лишенный всяких эмоций и былого высокомерия, едва различимо прозвучал в темноте:
— Оставь и уйди. Не мешай.
Раньше такие слова, такое откровенное пренебрежение вызвали бы во мне волну протеста и горечи. Но сейчас, чувствуя внутри тот самый живой, пульсирующий жар, тот очаг, который я искал всю свою сознательную жизнь, я не мог испытывать ничего, кроме странной, почти болезненной благодарности.
Эта непонятная, почти шутовская книжечка с позами сработала. За несколько сумасшедших дней получилось то, что не удавалось годами тайных наблюдений и отчаянных попыток.
Я молча, не говоря ни слова, поставил горшки рядом с его неподвижной рукой, развернулся и, уже зная секрет, без труда выбрался наружу, чувствуя, как иллюзия смыкается за моей спиной.
Остаток ночи провел в своем укрытии за сараем, снова и снова отрабатывая первые четыре позы, доводя их до автоматизма. Движения становились все плавнее, увереннее, а знакомое тепло внизу живота росло и крепло с каждым циклом, становясь моим внутренним компасом.
Заглянул в книжечку на следующую, пятую позицию — она требовала очередного немыслимого скручивания корпуса и хрупкого баланса на одной ноге. Я лишь попытался начать к ней переход из четвертой, и мои мышцы живота и спины сковала такая резкая, пронзительная судорога, а в глубине тела вспыхнул такой всепоглощающий, звериный голод, что я тут же со стоном остановился, едва не упав.
Нет, сначала нужно довести до идеала и закрепить то, что уже получается. Без этого фундамента лезть выше было самоубийством.
Я снова и снова, как заведенный, проходил знакомую последовательность. И с каждым циклом, с каждым плавным переходом, жар в животе начинал расходиться по телу тонкими горячими струйками, наполняя конечности приятной, бодрящей тяжестью.
Скоро я был мокрым от пота, как после долгой пробежки — аж рубаха прилипла к спине. Но при этом чувствовал невероятную легкость и ясность во всем теле, будто с меня сняли тяжелый невидимый груз. Усталости не было совсем, только нарастающая бодрость и жгучее желание двигаться дальше — вперед, к следующему пределу.
Я бы остался так до самого утра, подчинившись этому новому чувству, но голова, проясненная тренировкой, работала четко. Если меня найдут здесь на рассвете, нагоняй получу страшный. Тетя Катя еще, чего доброго, начнет за мной следить или запрет форточку на какой-нибудь замок, и тогда прощай ночные похождения.
С глубоким сожалением я прекратил практику и, весь пропотевший, но переполненный странной, кипящей энергией, побрел назад, к дому, вгрызаясь в предрассветную темноту, унося с собой внутри маленькое, но настоящее пламя.
* * *
Тело слушалось как никогда раньше. Каждое движение было выверенным и эффективным, без лишних затрат сил. Я колол дрова — поленья раскалывались с первого точного удара, щепа разлеталась ровными пластами. Таскал воду — тяжелые ведра казались почти невесомыми, я носил их по два сразу, не расплескивая. К полудню выполнил все, что было задано на день, и стоял перед тетей Катей, которая с недоуменным видом обходила вычищенный до блеска хлев и аккуратно перекопанные грядки.
— Ну и дела… — протянула она, почесывая затылок и качая головой. — И когда ты успел? Может, тебе заданий побольше давать, раз такой прыткий стал? — Это прозвучало как шутка, но в ее глазах мелькнул знакомый расчетливый блеск, оценивающий потенциальную выгоду.
Первым порывом было промолчать и уйти. Согласиться — значит подписать себе приговор на еще больший, неподъемный объем работы.
Но тут я вспомнил о пятой позе из книжечки. О том, как тело буквально сводило судорогой и оно кричало от голода и истощения при попытке выполнить этот переход.
Мне нужна была еда. Много еды, постоянно.
— Я… я могу больше, — сказал, тщательно подбирая слова, глядя ей прямо в глаза. — Чувствую, что могу. Не знаю, может быть, взрослею. — Тетя Катя ухмыльнулась, но перебивать не стала. — Но после работы сил не остается. От голода. Обеда не хватает, ужина тоже. Тело требует.
Она внимательно посмотрела на меня, ее удивление постепенно сменилось живым, практическим любопытством. Подошла ближе, окинула меня взглядом с головы до ног.
— Серьезно? Голодный, говоришь? — Она прищурилась, изучая мое лицо. — Ну что ж… Ладно. Тогда давай так. Ты будешь работать до вечера. Я буду давать тебе дела по мере того, как справляешься. Без передышки. Пока светит солнце — ты в работе. А взамен… — театральная пауза, оценка моей реакции, — ешь. Сколько влезет. Наварю тебе отдельную кастрюлю, если хочешь.
Сердце екнуло от предвкушения. Это было именно то, что мне нужно. Неограниченный, легальный доступ к еде прямо здесь, в доме.
Целый день изнурительной работы был пустяком по сравнению с такой наградой. Это означало постоянную подпитку для моего растущего очага Духа.
— Да, — быстро, почти не раздумывая, согласился на ее условия, стараясь не выдать внутренний восторг и сохранить на лице лишь деловую готовность. — Я согласен. Договорились.
Следующие три дня слились в одно сплошное, монотонное полотно труда. Я вставал с первыми петухами и выходил во двор, пока роса еще серебрилась на траве.
Работал до тех пор, пока солнце не садилось, а в мышцах не появлялась глухая, стойкая боль. Выполол все грядки дочиста, так что земля между рядами стала темной и рыхлой. Взялся за покосившийся забор — выровнял столбы, прибил новые жерди. Полез на сарай — заменил подгнившие доски на крыше, починил скрипевшую на ветру дверь.
Постепенно я брался за ту работу, что раньше из-за сложности или муторности откладывалась всеми, в том числе и тетей Катей. И вскоре стало понятно, что, если продолжу в том же духе, работы по участку в принципе практически не останется.
Тетя Катя наблюдала за мной, делая свои дела. Готовила, стирала, убиралась в доме. Ее привычный гнев будто выдохся, сменившись настороженным