— Хватит! — взвыл он, захлебываясь собственной кровью, которая текла из носа и разбитой губы. — Слышишь? Сдаюсь! Я сдаюсь, черт возьми!
Вот только я помнил прошлый раз. Помнил, как он всадил мне предательский удар в спину, стоило отвернуться и поверить в его капитуляцию. Я не остановился.
Продолжал бить, уже не стремясь причинить максимальную боль, а чтобы добить, обезвредить. Его сопротивление сначала сменилось слабыми, судорожными попытками просто прикрыть голову руками, а затем и вовсе прекратилось.
Он просто лежал подо мной, безвольно раскинувшись, и хрипло, по-щенячьи, скулил, заливаясь кровью и слизью.
Только тогда, убедившись, что он больше не представляет угрозы, я прекратил. Откатился от него тяжело дыша, чувствуя, как горячка боя в крови начинает отступать, сменяясь глубокой, дрожащей усталостью в каждой мышце.
И в этот самый миг, когда слух еще был заполнен моим собственным дыханием и его хрипами, до меня наконец дошло осознание полной тишины вокруг. Тишины со стороны дуба.
Я резко, с холодным ужасом в животе, обернулся, чтобы посмотреть, где Федя. Но было уже поздно.
Что-то тяжелое и твердое, скорее всего дубовый сук, со всей силой, на которую был способен тренированный в Сборе подросток, обрушилось мне на затылок.
Мир взорвался ослепительной, режущей белой вспышкой, которая моментально поглотила все звуки, все ощущения, а затем нахлынула и поглотила меня самого. Абсолютная, беззвучная, беспросветная темнота.
* * *
Пришел в себя от резкой, разлитой боли в левом боку. Воздух с силой вырвался из легких. Еще один удар ногой, на этот раз в бедро, заставил меня сглотнуть ком горькой слюны, и я инстинктивно сжался в тугой защитный комок.
Надо мной стояли две фигуры — Ваня и Федя. Их лица, залитые потом и искаженные не яростью, а какой-то мелкой, злобной усталостью, казались чужими, почти гротескными.
— Деревенское отродье! Убогое! — хрипел Ваня, и его обычно ровный голос срывался на визгливый, надтреснутый звук. Он придерживал рукой свой бок, и каждое слово давалось ему с усилием. — Я тебя… я тебя на куски порву! Кости пересчитаю!
— Получи, ублюдок! Свое возьми! — вторил ему Федя. Его пинок, тяжелый и тупой, пришелся по лопатке, заставив взвыть от новой вспышки боли.
Они осыпали меня градом пинков, тычков и сдавленных проклятий, но я уже физически не мог дать отпор. Все, что оставалось, — поджать ноги к животу, скруглить спину и намертво прикрыть голову и шею сцепленными руками.
Каждый удар, каждый пинок сапогом отзывался огненной волной по всему телу, сотрясая внутренности. Я почувствовал, как что-то хрустнуло и остро заболело в запястье правой руки. А слева, под ребрами, пылала тупая, разлитая, удушающая боль — вероятно, ушиб, а может, и трещина.
Но, странным образом, сквозь эту пелену боли и унижения я ощущал и другое. Знакомый, плотный жар, тлеющий глубоко внизу живота. Тот самый сгусток Духа, что стал больше и ярче после завершения седьмой позы.
Он пульсировал ровно, будто второе сердце. И я четко понимал, он не даст мне сломаться окончательно, не даст уйти в шок. Дух уже работал, сдерживая внутреннее кровотечение, уплотняя ткани вокруг повреждений.
Заживет все это в разы быстрее, чем у обычного, нетренированного человека. Силы, чтобы подняться и уйти отсюда, вернутся через полчаса, может, через час. Нужно было просто продержаться, перетерпеть этот последний, жалкий выплеск их бессилия.
Их запал, подпитываемый адреналином и злобой, быстро иссяк. Пинки стали реже, слабее, больше для галочки, пока совсем не прекратились. Оба тяжело дышали.
— Сдохни тут, тварь паршивая, — прошипел Ваня, сплевывая густую, кровавую слюну в пыль прямо перед моим лицом. — И чтоб я тебя больше не видел.
— Домой, что ль? — буркнул Федя, не глядя на меня.
Их шаги, сперва громкие, затем все тише, затихли вдали, растворившись в стрекоте кузнечиков.
Я остался лежать на прохладной, пахнущей прелой листвой земле, дыша сквозь стиснутые зубы, прогоняя волны тошноты. Мысленно перебирал произошедшее, раскладывая по полочкам.
Единственная моя критическая ошибка, я забыл о Феде. Увлекся добиванием Вани, дал «братцу» возможность подкрасться сзади. Глупо.
В остальном же я все сделал верно. Не поддался на ложную капитуляцию, не остановился, пока не обезвредил угрозу полностью. Их финальная, жалкая расправа была именно от бессилия, они испугались той силы, которую во мне увидели, и попытались затоптать ее, пока я был беззащитен.
Теперь они в любом случае будут думать дважды, прежде чем снова ко мне приставать.
Но этого осознания было мало. Слишком мало. Мне было недостаточно просто отбиться, просто выжить. Я не хотел примитивной мести.
Хотел, чтобы они поняли. Чтобы Ваня, Федя и все остальные, кому в будущем могла взбрести в голову мысль «разобраться» со мной, накрепко, на уровне инстинкта, усвоили. Соваться ко мне — не просто невыгодно или стыдно.
Это опасно. Это категорически нельзя. Нарушение этих границ должно иметь необратимые последствия.
И теперь мне было абсолютно все равно, что подумают взрослые. Все равно, будет ли тетя Катя орать, будет ли староста косо смотреть, будет ли сотник задавать вопросы. Пусть.
Границы, которые я терпел годами, были окончательно и грубо нарушены. И я собирался выстроить их заново. Сам.
Я лежал, пока внутренний жар не принялся гасить самые острые очаги боли, не начал наполнять тело знакомой, упругой, возвращающейся силой. Сломанное запястье ныло тупо, но пальцы слушались, я мог шевелить ими. Ребра болели при каждом вдохе, но дыхание выравнивалось, становилось глубже.
Медленно, преодолевая протест каждой поврежденной мышцы, разогнулся, перевернулся на живот и поднялся сначала на колени, а затем, упираясь здоровой рукой в землю, и на ноги. Голова закружилась, в глазах поплыли темные пятна, но я устоял, широко расставив ноги.
Посмотрел в сторону деревни, на частокол и дымки над крышами. Затем, не колеблясь, развернулся и зашагал, слегка прихрамывая, в противоположном направлении — к темнеющей стене леса.
К Берлоге. К Звездному. Туда, где меня ждали ответы и настоящая сила.
* * *
Я вполз в Берлогу, двигаясь уже сквозь марево боли. Каждый шаг отдавался острым огнем в сломанных ребрах, а правая кисть, перехваченная клочьями рубахи, висела безвольной плетью.
Звездный сидел на своем коврике, неподвижный как изваяние. Но голова его резко повернулась в мою сторону.
В тусклом свете, пробивавшемся с поверхности, я увидел, как его глаза, обычно бесстрастные и отстраненные, расширились от немого удивления.
— Что случилось?
Я сглотнул комок грязи и крови.
— Избили.
— Снова тот городской? — в голосе Звездного мелькнуло что-то