Он замолчал, давая мне это переварить. В голове щелкали шестеренки, складываясь в странную, но теперь четкую картину.
— А техники? — спросил я, потому что это был самый жгучий вопрос. — Я смогу так же, как они? Стрелять чем-то? Создавать эти… барьеры?
Звездный покачал головой. Твердо, без колебаний.
— Не в ближайшее время — это точно. Путь Практики — это путь внутрь, а не вовне. Ты не сможешь использовать техники Духа в их понимании. Твоя энергия не будет течь по каналам, в которых ее можно сфокусировать и выплеснуть. Ты не сможешь сформировать Вены, даже если захочешь — твое тело будет меняться в другом направлении. Твоя сила будет в другом. В теле. Ты станешь сильнее, крепче. Выносливее до абсурда. Твои раны будут заживать в разы быстрее. Яды, болезни, старость — все это будет иметь над тобой куда меньшую власть. Ты будешь жить… гораздо дольше, чем любой маг, не достигший каких-то невероятных высот. Твое тело станет твоим единственным и самым надежным оружием, щитом и инструментом. Но этот путь куда сложнее. Каждый шаг требует не просто тренировки, а перестройки самого себя. Впрочем, чего я рассказываю? Ты и сам уже должен был все понять на личном опыте.
Он кивнул на книжечку, которую я все еще сжимал в руке.
— Эта книга, попавшая ко мне по чистой случайности и благодаря моему любопытству, описывает первые три стадии. Сбор, Кровь, Плоть. Часть четвертой, Кости, потеряна. Ее тебе придется искать самому. По крупицам. Или… — он многозначительно замолчал, — додумывать. Доращивать метод самостоятельно. Когда я уйду.
Слова «когда я уйду» повисли в спертом воздухе пещеры неоспоримым, как закон природы, фактом.
Мне вдруг снова стало тесно в этом подземелье. Не физически — пространства хватало. Тесно стало от чего-то иного. От понимания конечности этого… урока. От этой неумолимой временной границы.
— Обязательно? — спросил я, и голос мой прозвучал тише, чем хотел. Словно я боялся, что громкий звук сделает угрозу реальнее. — Уходить? Совсем?
Звездный посмотрел на меня долго и серьезно. В его взгляде не было ни капли снисхождения.
— За мной охотятся, Саша. Не деревенские старосты, не городские надзиратели в мундирах с медведями, даже не их командиры. Опасные люди. Очень. Сильные не по меркам этого захолустья. Если они найдут меня здесь, найдут след, они сотрут с лица земли не только эту берлогу и этот лес. Они уничтожат всю твою деревню, просто на всякий случай, чтобы замести следы и устранить потенциальных свидетелей. Без колебаний. Мое присутствие рядом — это смертный приговор для любого. Я уже задержался здесь дольше, чем следовало, дольше, чем было разумно. Из-за тебя. Из-за твоего упрямства.
Он сделал паузу, и его взгляд стал холоднее, отточенным, как лезвие.
— И взять тебя с собой я не могу. Даже если бы захотел. Ты не проживешь и дня в том мире, куда мне нужно вернуться. Погибнешь, даже не поняв, от чьей руки или чьего взгляда. Это будет не помощь. Это будет убийство тебя чужими руками. И лишняя, смертельная обуза для меня. Я не могу себе этого позволить.
Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. В груди, поднялась знакомая едкая волна протеста. Но на этот раз она была направлена не на него. Не на его слова.
Она была против самой ситуации. Против этой… тупой, вселенской несправедливости. Он дал мне ключ. Открыл дверь в совершенно иной мир силы. А теперь спокойно говорит, что коридор за этой дверью слишком опасен, чтобы идти по нему вместе, и что мне лучше остаться в прихожей.
Я выдохнул. Медленно. Глубоко. Выдохнул вместе с воздухом и эту пожирающую злость. Она ничему не помогала.
— Ладно. — Голос прозвучал тверже, чем ожидалось. Я смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Понял. Уйдешь — уйдешь. Так надо — значит, надо. Но я… — ткнул пальцем себе в грудь, — я все равно стану сильным. По этому своему пути дойду до Крови. Потом до Плоти. Потом найду способ добраться до Костей. И дальше. А потом… — я сделал шаг вперед, сокращая расстояние между нами, и мои слова теперь звучали не как мечта, а как обет: — когда стану достаточно сильным, достаточно крепким, чтобы не бояться твоих преследователей, чтобы выдержать тот мир… я найду тебя. Обязательно найду. И помогу. Чем смогу.
Он лишь улыбнулся в ответ, веря в серьезность моих намерений, но явно не считая, что это когда-либо осуществится.
А потом пришла пора возвращаться в деревню
* * *
Дорога до деревни показалась короче, чем когда-либо. Ноги сами несли меня по знакомой тропе, тело двигалось легко, почти без усилий.
Я не стал сворачивать к своему потайному лазу под частоколом. В этом не было ни смысла, ни желания. Если меня искали — а они наверняка искали, — то дыру уже могли обнаружить и завалить.
Да и прятаться, красться, как затравленный зверь, больше не хотелось.
Вышел на наезженную колею, ведущую прямо к главным воротам. День был в разгаре, солнце пекло, но уже не так жарко, как когда я шел в лес в сопровождении Феди и Вани. Лето начало двигаться к своему концу.
Деревня встретила меня привычным гулом рабочего дня. Сизый дымок вился из труб, смешиваясь с запахом печеного хлеба, навоза и прелой травы. Где-то с другого конца улицы доносились отрывистые крики детей, игравших в салки.
Я не спеша шел по центральной дороге, и на меня оборачивались. Поначалу, скорее всего, из-за моего внешнего вида. Я был в одних штанах, да и те уже наполовину превратились в лохмотья.
Женщина с полной корзиной белья у колодца замерла, уставившись немым взглядом, забыв про мокрое белье. Двое стариков у плетня, перестали стучать своими кривыми молотками и начали быстро перешептываться, кивая в мою сторону головами на тонких, жилистых шеях.
Пальцем не тыкали, не кричали вслед — приличия все-таки. Но говорили достаточно громко, чтобы мой слух, также ставший острее, уловил обрывки фраз: «Смотри-ка, живой», «Где пропадал, паршивец?», «И вид-то у него… не прежний».
Меня это не смутило. Не задело. Раньше бы все внутри сжалось в комок стыда и злости, я бы