Сейчас просто шел. Глядя прямо перед собой, чувствуя, как твердая, утоптанная земля под ногами мягко, почти незаметно пружинит. После недель поедания пропитанного Духом мяса, после закалки в белом огне я стал выше. Не на голову, но достаточно, чтобы знакомые крыши, заборы, верхние перекладины ворот казались чуть приземистее, чем в памяти.
Я свернул на свою улицу, подошел к калитке нашего участка. Она была приоткрыта, будто ждала. Толкнул ее плечом, и скрип петель прозвучал оглушительно в наступающей вечерней тишине.
Тетя Катя как раз выходила из дома с пустым оцинкованным ведром, вероятно, направляясь к колодцу за водой на ужин. Увидев меня, застыла на месте, будто в нее гвоздь вбили.
Ведро выскользнуло из ее ослабевших пальцев и со звонким стуком ударилось о порог, покатилось по земле. На ее лице — загорелом, обветренном, с ранними морщинами — вспыхнула ничем не замутненная радость.
Глаза округлились, стали огромными и влажными, губы разомкнулись в беззвучном возгласе. Она сделала два стремительных шага ко мне через двор, руки уже сами потянулись вперед, чтобы обнять, схватить за плечи, ощупать, убедиться, что цел, что жив.
Но на середине пути, в трех шагах от меня, она замерла. Резко. Будто споткнулась о невидимую стену. Радость на ее лице стала угасать, таять.
Ее черты, смягчившиеся было, снова заострились. Светлые брови сдвинулись в привычную сердитую складку. Губы сжались в тонкую, белую от напряжения ниточку. А в глазах, только что светившихся облегчением, вспыхнул знакомый, всесжигающий гнев.
— Ты! — ее голос сорвался не на крик, а на визгливый, надтреснутый вопль, от которого вздрогнули куры, копошившиеся в пыли у сарая. Она снова рванулась вперед, но теперь не для объятий. Ее рука взметнулась, и острый, костлявый палец ткнул в воздух прямо перед моим лицом. — Где ты шлялся⁈ А? Месяц! Целый месяц почти, Сашка! Ни слуху ни духу! Я думала, ты в лесу Зверям на корм пошел! Я по старейшинам бегала, у сотника слезно просила, чтобы поиски организовали! Все руки отбила! А ты… ты взял и объявился как ни в чем не бывало! Грязный, оборванный.
Она была близко, очень близко. Дыхание, с запахом лука и усталости, било мне в лицо. И внезапно с абсолютной ясностью я осознал, что теперь смотрю на нее сверху вниз.
Раньше, еще пару месяцев назад, она смотрела на меня слегка свысока. Теперь уже мне приходилось опускать взгляд, чтобы посмотреть на ее перекошенное от ярости, покрасневшее лицо.
— Работы сколько накопилось! — продолжала она, захлебываясь, брызгая слюной. — Все теперь на мне одной! Федя с Фаей в школе с утра до ночи пропадают, упражняются, а я… я одна, как раба какая!
Я перебил ее. Не повышая голоса. Он звучал спокойно, почти монотонно, и этот контраст, должно быть, резанул ее посильнее крика.
Внутри не было ни прежнего страха, ни кипящей злости. Только усталая, холодная ясность.
— Меня избили, тетя Катя. Сильно. Федя и тот городской, Ваня, внук старосты. Сломали руку. И ребра. Оставили в Дубовой Роще.
Она на мгновение замолчала. Ее рот остался открытым, но звук прекратился. Потом ярость нахлынула с еще более бешеной силой, но теперь там была и истеричность, будто она отчаянно защищала что-то внутри себя.
— Врешь! Не смей на брата клеветать! Федя, может, и вспыльчивый, резкий, но он не… он бы не…
— Не стал бы бить лежачего? — закончил я за нее, не меняя тона. — Стал. И не раз.
Посмотрел ей прямо в глаза. Мое спокойствие, эта ледяная, непробиваемая стена, должно быть, казалась ей чем-то неестественным.
— Скажи честно. Ты правда веришь, что я сейчас вру? Или ты просто кричишь на меня потому, что так привыкла? Потому, что проще обвинить меня, чем признать, что твой родной сын — жестокий подлец и трус, который бьет только тех, кто слабее, и только с дружками за спиной?
Тетя Катя замерла. Ее палец, все еще направленный на меня, дрогнул и медленно опустился, будто пружина в нем разжалась. Гнев, что секунду назад искажал ее лицо, пошел трещинами, обнажив под собой что-то растерянное и очень усталое.
Она смотрела на меня не моргая, будто видела впервые. Мое спокойствие, новая осанка, тот факт, что я теперь смотрю на нее сверху, мои слова — все это не вписывалось в привычную картину мира, где я был безмолвной, покорной тенью на самом краю ее жизни.
— Я… — начала она, и голос ее сломался, стал тихим и хриплым. — Федя… он не мог… он…
— Где он сейчас? — спросил я, не повышая тона, не давая ей уйти в оправдания.
Вопрос прозвучал как простой запрос информации, а не как вызов.
Она моргнула, машинально ответив, ухватившись за привычную рутину, чтобы не упасть в новую, зыбкую и пугающую реальность.
— В школе. У сотника.
Я кивнул — коротко и деловито.
— Спасибо.
Развернулся и пошел обратно к калитке. Мои шаги по утоптанной, знакомой до каждой кочки земле двора звучали мерно, без суеты.
— Саша! — ее голос догнал меня сзади, когда я уже взялся за скобу калитки. В нем не было больше крика, не было и привычной повелительной нотки. Была какая-то сдавленная, незнакомая нота — не то мольба, не то страх перед чем-то, что она не могла понять. — Ты… ты ведь вернешься? Домой?
Я остановился, не оборачиваясь. Посмотрел на колья забора, на щербинку в верхнем бревне. Подумал о прохладной темноте Берлоги, о молчаливой фигуре Звездного, о пути, который теперь лежал передо мной и вел куда-то очень далеко. Подумал о том, что этот двор, этот дом, как бы ни было в нем тяжело, все равно был самым близким к понятию «дом» местом за последние годы. Что тут у меня была своя каморка, свои тайники, своя, пусть и горькая, выстраданная история.
— Вернусь, — сказал четко, обернувшись к ней через плечо. — Еще помогу. Какое-то время. А потом… потом мне нужно будет в город. И надеюсь, — я посмотрел ей прямо в глаза, — ты выполнишь свое обещание. Насчет денег на дорогу.
Ждать ответа не стал, как и смотреть, что выразит ее лицо. Вышел за калитку, щелкнул старой железной щеколдой, и она захлопнулась с сухим стуком. Я зашагал по улице. Спиной, кожей, чувствуя ее взгляд — тяжелый, прикованный к моей удаляющейся фигуре, пока не свернул за угол.
До центра деревни, до школы, было недалеко. Я шел ровным шагом — не бежал, не суетился, но и не плелся. Мое тело, прошедшее через адское очищение и ежедневную,