Прохожие снова оборачивались, провожали взглядами, перешептывались. Я смотрел только вперед — на дорогу, ведущую к центру.
Ворота школы. Дед Сима, старый сторож, сидел в своей тесной будке у входа и что-то неспешно жевал. Увидев меня, он замер с поднесенным ко рту куском черного хлеба.
Его глаза, похожие на темные изюминки в густой сети морщин, округлились от изумления. Он неловко, кряхтя, поднялся, выскочил из будки и загородил дорогу, широко расставив руки, будто перед стадом овец.
— Саш… Сашка? Ты ли? Господи, жив-здоров!
Приветливо махнул ему рукой, не снижая хода.
— Я, дед Сима. Все в порядке. Не беспокойся.
— Да как же в порядке-то, ты ж пропал! Все обыскались, Катька твоя тут каждый день была, рекой слезы лила, Митрий людей в лес водил…
Я уже миновал его, шагнув на утоптанную территорию школы. Недоуменное, взволнованное бормотание осталось позади, сливаясь с вечерними звуками.
Другие звуки — приглушенные, ритмичные удары, короткие выкрики, тяжелое, учащенное дыхание — доносились с плаца. Я прошел мимо темного, молчаливого здания школы, свернул за угол и вышел на открытую тренировочную площадку.
Плац был плотно утоптан до состояния глиняного камня, по краям стояли ободранные деревянные манекены и груды потрепанных мешков с песком. Группа учеников стояла тесным полукругом, наблюдая за схваткой в центре.
В воздухе висела мелкая золотистая пыль, перемешанная с кисловатым запахом пота и смолистым ароматом сосновых бревен ограды.
В центре Федя, разгоряченный, со взъерошенными волосами и сияющим от самодовольства лицом, опускал кулаки. Перед ним на коленях, тяжело пошатываясь, сидел Колька, сын кузнеца.
У того из разбитого носа текла густая алая струйка, а взгляд был остекленевшим и покорным. Федя хлопнул его по плечу, якобы помогая подняться, но толчок был намеренно сильным и резким, так что Колька едва удержался, не грохнувшись навзничь.
— Ничего, подкачаешься! — громко, на всю площадку, провозгласил Федя, оглядываясь по сторонам, ловя одобрительные кивки и ухмылки своей шайки. — Главное — дух не теряй!
Я видел, как все было. Как Колька почти демонстративно подставил под удар челюсть, как его блоки были вялыми, нерешительными, будто он боялся задеть «звезду» плаца.
Он не хотел драться. Он хотел отбыть номер, поскорее проиграть и не навлечь на себя дальнейший, более жестокий гнев. Федя же расходился не на шутку. Его удары, грубые, но усиленные Сбором Духа, были тяжелыми, резкими, рассчитанными не на тренировку, а на демонстрацию превосходства.
Сотник Митрий стоял в стороне, прислонившись к толстому столбу, на котором висели тренировочные щиты. Его лицо, обычно спокойное и доброе, теперь было темным, как перед грозой. Он смотрел на Федю, на подобострастные ухмылки его приспешников, на потупленные, избегающие встречи взгляды остальных учеников и его челюстные мышцы играли под кожей.
Ведь он все видел. Видел, как страх и подхалимство калечат сам смысл тренировок, превращают их в фарс, в утверждение иерархии, а не в путь к силе. Но он не мог вломиться в эту стихийно сложившуюся систему напрямую, не рискуя разрушить и без того хрупкую дисциплину или вызвать открытый бунт «лучших» учеников.
Он был наставником, а не тюремщиком. И это горькое бессилие выражалось в каждом его напряженном мускуле.
Федя, с удовлетворением вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, повернулся от Кольки к кругу учеников, чтобы выбрать следующую «жертву» для демонстрации своей силы. Его взгляд, блуждающий и самоуверенный, скользнул по знакомым лицам и на секунду, чисто случайно, зацепился за меня.
Глава 18
Сначала в его глазах отразилось привычное презрение, смешанное с удивлением, мол, чего это он тут?. Потом — легкое недоумение, будто картинка не складывалась. И затем — леденящее, полное узнавание.
Он увидел меня стоящим на краю плаца, в тени от здания. Спокойным. Смотрящим на него не исподлобья, не с вызовом, а почти что свысока, как смотрят на интересное, но неопасное явление.
Увидел мою осанку, ширину плеч. И уверенная, победоносная улыбка сползла с его лица, как грязь под внезапным ливнем. Осталось лишь застывшее недоумение и щемящая тревога.
Вслед за ним ко мне повернулись и остальные. Тишина упала на плац тяжелым одеялом, заглушив даже отдаленные звуки деревни. Все взгляды, которые секунду назад следили за Федей или потупленно изучали землю, теперь были обращены на меня.
Первым пришел в движение Митрий. Он оттолкнулся от столба так резко, что деревянные щиты на нем зазвенели, ударяясь друг о друга. Два больших стремительных шага — и он уже передо мной, а его рабочие, шершавые, как наждак, руки схватили меня за плечи.
Его лицо, обычно такое невозмутимое и мудрое, было искажено смесью бурного облегчения и накипевшего за время поисков гнева.
— Саша? Жив? Где ты пропадал, мальчишка? — Его пальцы впивались в мои мышцы, будто проверяя их на прочность. — Полдеревни по лесам лазило! Староста отряды снаряжал! Целую неделю, слышишь? Неделю! Следов — ни клочка, ни обрывка! Все уже решили, Звери тебя… — Он не договорил, сжал мои плечи еще сильнее, вглядываясь в лицо, в глаза, будто проверяя, не призрак ли перед ним, не мираж. — Ростом… вымахал. И вид… Цел? Не ранен?
— Цел, — ответил я, и мой спокойный голос прозвучал странно громко в этой гробовой тишине плаца. — Жив-здоров. Звери меня не трогали.
Аккуратно, но твердо высвободился из его хватки, не делая резких движений, но и не позволяя удерживать себя. Мой взгляд не отрывался от Феди.
Тот все еще стоял в центре круга, но его поза изменилась до неузнаваемости. Плечи, недавно гордо расправленные, ссутулились. Руки, только что наносившие удары, висели плетьми, пальцы нервно подрагивали.
Он смотрел на меня, и по его лицу, еще красному от напряжения, расползалась мертвенная бледность. Он видел нашу драку с Ваней в роще. Видел, как я бил его. Понимал, что не ровня мне даже близко.
А теперь я стоял перед ним после долгого отсутствия — выше, шире в кости, с таким взглядом, от которого по спине наверняка бежали ледяные мурашки. Он знал. Не умом, а животным чутьем. Знал, что теперь я могу сломать его пополам. Баланс сил переменился.
— Я пришел, чтобы закончить один спор, сотник, — сказал я, все еще глядя на Федю, на его дрожащие губы. — Старый. Раз и навсегда. Чтобы больше не возвращаться к этому.
Федя задрожал всем телом. Сначала мелкой, почти невидимой дрожью в кончиках пальцев, потом его подбородок задергался, будто от холода. Он явно бессознательно сделал шаг назад, и