Я сделал паузу, давая ей переварить слова. Звук ложки о чугун стал резче.
— Сегодня Фая вышла за него заступаться, — сказал тише. — Она уже достигла Духовных Вен. Федя думал, что она его защитит. Потом, когда она проиграла и извинилась передо мной от его имени, он, должно быть, подумал, что я не стану доводить дело до конца. Но он ошибся и в том, и в другом.
Тетя Катя резко обернулась. Чугунок звякнул о край печи. В ее широко раскрытых глазах горели уже не гнев и не страх, а жгучее, ненасытное любопытство и какая-то жадность, которую я раньше в ней не замечал. Она забыла про ужин, про ложку в руке.
— Духовные Вены? Фая? Да как же… это же… — Она задохнулась, и на ее щеках проступили красные пятна восторга. Но взгляд тут же впился в меня, стал жестким, требовательным. — А ты? Как ты, Сашка? Как ты смог? Ты же… ты ни на какие занятия не ходил! Ты ничего не умел! Кто тебя научил? Как ты так быстро?
Она сделала шаг ко мне, вопросы посыпались, как град с неба.
— Я же видела, как ты раньше мыкался! Сидел на крыше, мечтал! А теперь — Федю побил, Фаю… с Духовными Венами! Говори! Или тебе звезда эта, что с неба упала, что-то дала? Артефакт какой?
Я посмотрел на ее возбужденное лицо, на дрожащие руки и медленно покачал головой.
— Не могу сказать, тетя Катя.
— Что значит не можешь? — ее голос снова стал жестким, визгливым, вернувшись к знакомой тональности. Она топнула ногой. — Я же твоя… я же тебя вырастила! Я имею право знать! Может, ты что украл? Или нашел какую-то штуку запретную? Одумайся, паршивец, это же опасно! Скажи, я хоть знать буду!
— Не могу сказать, — повторил я, и в голосе впервые за этот вечер прозвучала непреклонность.
Она открыла рот, губы уже сложились в привычную кричащую гримасу, глаза сузились. Видимо, собиралась прикрикнуть, припугнуть, пригрозить розгами или лишением ужина, как делала всегда, когда я выходил за рамки.
Но ее взгляд встретился с моим. Я сидел все так же спокойно — не съежившись, не опустив глаз. Не просил, не оправдывался. Просто смотрел. И в этой тишине, под этим взглядом что-то в ней надломилось.
Гнев схлынул, сменившись растерянностью, а затем холодным, неприятным осознанием. Я смотрел на нее не как сын на мать, и даже не как работник на хозяйку. А как равный. Как тот, у кого есть своя воля, свои тайны и свои границы, которые он готов охранять.
Она замерла с открытым ртом, потом губы ее сжались в тонкую, белую ниточку. В горнице повисло тяжелое молчание, которое теперь давило уже не на меня одного.
Потом она резко фыркнула, с силой развернулась к печи, сгребла чугунок и с глухим грохотом поставила его на стол, прямо передо мной.
— Как знаешь, — ее голос был хриплым, в нем не осталось ни любопытства, ни злости, только усталая обида и какое-то отстранение. — Только смотри, чтобы эти тайны тебе не аукнулись. Ешь. Пока не остыло.
Она больше не спрашивала. Села на свою лавку напротив, уставилась в стол, сложив руки на коленях.
Я не стал ждать и налил себе в миску густой похлебки. Мы ели молча. Звук ложек о глиняную посуду казался невероятно громким.
Вскоре на крыльце заскрипели ступеньки, и в сенях послышались приглушенные голоса. Дверь открылась, и первым вошел Федя.
Вошел сгорбившись, будто нес на спине невидимый мешок. Его лицо было страшным. Нос распух и посинел до черноты, под глазами наливались жирные фиолетовые мешки, рассеченная губа запеклась коркой.
Он не поднял глаз, не посмотрел ни на меня, ни на мать. Прошел, шаркая ногами, к дальней лавке и уткнулся лбом в стол, спрятав лицо в согнутых руках.
За ним тихо и осторожно, словно ступая по тонкому льду, вошла Фая. Она была бледной как мел, но держалась прямо, чуть приподняв подбородок.
На ее запястьях проступали четкие красные полосы — отпечатки моих пальцев. Она остановилась у порога, ее взгляд скользнул по мне, быстрый и нечитаемый, и устремился куда-то в угол.
Тетя Катя резко встала, отодвинув лавку с визгливым скрипом.
— Вот так-то! Полюбуйся на себя! — ее голос снова зазвенел, но теперь это была ярость, лишенная былого любопытства, чистая и простая. — Доигрался? Издевался над тем, кто слабее, а теперь сам получил по заслугам! Мог бы и челюсть сломать, и благодари бога, что отделался только носом! Не будет ужина тебе сегодня, понял? Ни крошки! Ступай в сени и на холодной лавке сиди! И чтобы духу твоего тут не было!
Федя не попытался возразить. Он просто медленно поднялся, все так же не глядя ни на кого, и понуро поплелся обратно в сени. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.
Потом тетя Катя повернулась к Фае. И ее лицо преобразилось с такой скоростью, что у меня внутри что-то екнуло. Гнев испарился без следа, на нем расцвела бурная, почти болезненная гордость. Глаза заблестели новым, восторженным светом.
— Фаечка! Родная моя! Духовные Вены! — она почти вскрикнула, бросилась к дочери и схватила ее за руки, сжимая так, что костяшки пальцев побелели. — Да как же ты, молодец какая! Неужели правда? Это же… это же уровень настоящего мастера! В деревне такой, кроме сотника Митрия, и не сыщешь! Почему молчала? Ах ты, хитрая! Мы тебя в город определим! В настоящую академию! Мы все деньги, какие есть, соберем! Надо праздновать! Завтра же мясо куплю, гостей созову, старосту пригласим! Всем расскажу!
Фая стояла, как деревянная. Ее лицо было непроницаемым, каменным. Лишь