Она не вырывалась, но и не обнимала мать в ответ. Руки ее висели плетьми. Остраненный, взгляд был устремлен куда-то в стену за моей спиной, кажется, в ту точку, где треснуло бревно и ползла темная щель.
Я наблюдал за этим со стороны и все понял. Она не хотела, чтобы об этом узнали. Пыталась скрыть свое достижение.
Возможно, боялась лишнего внимания, новых ожиданий. Или обязательств, которые на нее тут же навесят. Или просто хотела выбрать свой путь сама, без этой шумной, удушающей материнской гордости.
А теперь все вскрылось, причем самым неудобным образом. Пути назад не было. Ей придется идти по той дороге, которую для нее уже пролагают другие, в город, в академию, в мир Магов, где ей, с ее холодным расчетливым умом и честолюбием, наверное, и место.
Но выбор этот у нее отняли. Вырвали из рук и растоптали во взрыве материнского восторга. И ей это не нравилось. Совсем. В ее каменном лице и пустом взгляде читалась тихая, ледяная ярость.
* * *
Прошло еще несколько дней. Утро начиналось с привычного теперь ритуала. Я просыпался еще затемно, когда за окном только начинали бледнеть звезды.
Сознание возвращалось сразу, без той тягучей сонливости, что была раньше. Я вставал, тихо одевался, чтобы не разбудить других, и выходил во двор.
Воздух пах сырой землей и дымом из остывших за ночь труб. Я отходил к дальнему забору — туда, где стояла поленница, — и принимал первую позу.
Потом плавно перетекал во вторую, в третью. Мышцы растягивались, суставы мягко щелкали. Дыхание выравнивалось, становилось глубоким и медленным. Дух внутри отзывался ровным глубоким теплом — не жаром, а именно теплом, как от гладкого, нагретого за день камня, положенного под рубаху на живот.
За один цикл из пятнадцати поз, от первой до первой, тело полностью просыпалось, кровь начинала бежать быстрее, а в голове прояснялось. Я делал три цикла подряд, потом останавливался, делал несколько обычных вдохов и выдохов, слушая, как просыпается деревня. Где-то хлопнула калитка, залаяла собака, с дальнего края донесся скрип колодезного журавля.
Потом был завтрак. Мы собирались на кухне — я, Фая и Федя. Тетя Катя ставила на стол горшки, резала черный хлеб.
Ели молча. Слышался только стук ложек о миски, да чавканье Феди. Фая сидела сгорбившись и методично, не глядя по сторонам, отправляла в рот ложку за ложкой. Она смотрела прямо перед собой, в стену, и ее лицо было пустым, как вымытая тарелка.
Федя, напротив, постоянно метался взглядом. Он пялился на меня исподлобья тяжело, ненавидяще, сканируя лицо, руки, плечи.
Но стоило мне поднять глаза и встретиться с ним взглядом, он тут же шмыгал носом, сосредотачивался на своей миске и начинал яростно ковырять в каше ложкой, будто выискивая там что-то. Его лицо все еще было похоже на синюю картофелину, хотя основной отек и спал. В отличие от меня, Духовные Маги, по крайней мере без особых техник, заметно быстрее не исцелялись.
Тетя Катя раздавала задания, стоя у печи и попивая горячий взвар из кружки.
— Картошку на северном краю окучить, — говорила она коротко, глядя на меня. Голос был ровным, деловым. — Все ряды. Потом грядку от капусты подготовить к новой посадке, закидать навозом. Забор у курятника посмотри. Там две жерди снизу подгнили, их сменить надо. Ну и всякого по мелочи, ты знаешь.
Она не добавляла ни «чучело», ни «паршивец», ни «смотри, чтобы к вечеру было сделано». Она просто говорила, что нужно сделать, и я кивал.
— Понял.
И шел в огород. После безумных, изматывающих спаррингов с костяной марионеткой Звездного, где каждый неверный шаг, каждый срыв ритма означал сбитое дыхание и синяк размером с яблоко, простая работа руками казалась медитацией. Почти отдыхом.
Я брал вилы — тяжелые, с туго насаженными на древко черными зубьями. Вонзал их в рыхлую, темную землю у корней картофельной ботвы, нажимал ногой, чувствуя, как железо с мягким хрустом разрезает пласт. Переворачивал.
Ком земли, переплетенный белыми жилистыми корнями, пах сыростью и чем-то терпким. Потом тяпка. Деревянная рукоять, привыкшая к ладоням, затертая до гладкости. Резкий, точный взмах — и сорняк срезан под самую кочерыжку. Четко. Под корень. Пучки лебеды и мокрицы летели в сторону, на межу.
Потом грядки. Я таскал воду из колодца на коромысле, в деревянном коробе носил из компостной кучи перегной и навоз. Я нес это все легко, почти не чувствуя веса — только ритмичное покачивание.
Проливал землю, рыхлил, смешивал с удобрениями. Земля жадно впитывала, тихо шипя.
Тело работало само, без суеты, без мыслительного усилия. Каждая мышца знала свое дело, движения были выверенными, экономичными. В этом был свой покой, которого мне так не хватало раньше. Я даже ловил себя на мысли, что мне это нравится.
Не как рабская повинность, от которой тошнит, а именно как работа — честная, простая, с ощутимым результатом. Вот здесь была грядка, заросшая травой. А теперь она чистая, темная, политая. Дело сделано. И ты видишь это.
Может быть, когда-нибудь у меня будет свой огород?
Тетю Катю за эти дни словно подменили. Она не лезла с расспросами. Не пыталась выведать мои секреты за едой. Она просто была.
Иногда, когда, закончив задание вдвое быстрее обычного срока, шел к колодцу умыться, я чувствовал на себе ее взгляд из окна горницы. Взгляд был сложный. Там была и настороженность, как к незнакомому зверю, и какое-то новое, незнакомое мне уважение (или его подобие), и названная мной тогда вина, которая выглядывала робко, будто стыдясь себя.
Мы достигли молчаливого перемирия. Я делал то, о чем просили, и делал хорошо. Она оставляла меня в покое. После обеда она просто отодвигала свою тарелку и кивала в мою сторону: «Свободен».
И я уходил. Не в лес к Берлоге, а чаще — на задворки огорода, где за сараем росла старая, кривая яблоня. Там, в ее тени, я снова погружался в практику.
Цикл за циклом. Дух гудел внутри, отзываясь на каждое движение, становясь все более послушным, все более «моим». Это уже был не просто теплый камень в животе — он был частью дыхания, частью растяжки мышц, частью самого ритма.
Федя был похож на затравленного волчонка. Тетя Катя, видимо, решив проучить окончательно, нагрузила его работой по дому и участку, приказав возвращаться сразу после занятий у сотника, не задерживаясь на дополнительные отработки.
Он рубил дрова за домом, я слышал нервные