— Он живого человека прятал? Да как же…
— Тише ты, слышишь — спрашивает!
Для них это была новая, пугающая, не укладывающаяся в голове информация. Для меня — лишь окончательное подтверждение худших опасений.
Они знали. Они не просто искали артефакт или следы падения. Они знали про Звездного.
Значит, их интерес, их охота была в тысячу раз серьезнее, опаснее. И Федя своим истеричным доносом подписал нам обоим, мне и Звездному, смертный приговор.
Если они найдут его в Берлоге, слабого, почти беспомощного… Мне стало физически дурно.
Паника, холодная и тошнотворная, как комок колючего льда, попыталась сжать горло, подступить к глазам. Я проглотил ее, сжал челюсти, заставив дыхание выровняться. Голос, когда я заговорил, прозвучал ровнее, чем ожидал, почти бесстрастно.
— Ничего не знаю. Никакого человека не видел. Звезда упала, полыхнула и сгорела. Я только огонь видел, больше ничего.
Он не моргнул. Не изменился в лице. Казалось, он даже не услышал моих слов.
— Лжешь, — констатировал он просто, как факт. — Очевидно.
Небольшая пауза.
— Я предупреждал тебя в твоем доме. За ложь, за укрывательство врага Империи, будет наказан не только лжец.
Его холодный взгляд скользнул с моего лица, медленно прошелся по толпе, заставляя людей съеживаться, и остановился на главном столе. На тете Кате. Ее лицо было белым как мел, губы беззвучно шевелились.
Он поднял правую руку. Просто расслабленно вытянул ее перед собой, направив указательный палец в сторону стола.
На кончике пальца воздух задрожал, заискрился, зашипел, будто раскаляясь. За долю секунды там сформировался и сгустился маленький, не больше грецкого ореха шар из рыжего, сжимающегося пламени.
Он не пылал открытым огнем, а скорее светился изнутри, излучая волну такого концентрированного жара, что я почувствовал его даже на расстоянии десяти шагов — кожей лица.
Пальцем он не шевельнул. Просто… отпустил.
Огненный шар сорвался с кончика его пальца и помчался по прямой к столу оставляя за собой дрожащий, искаженный жаром воздух и тонкий противный треск.
— Нет! — успел выдохнуть я.
Рванулся вперед, уже понимая, что не успею, не смогу, что между нами — толпа и расстояние. Мое тело напряглось, но застыло в этом беспомощном рывке.
Тетя Катя замерла, увидев летящую на нее смерть. Ее глаза округлились, губы разомкнулись в беззвучном крике.
Дядя Сева, сидевший рядом, среагировал на уровне животного, слепого инстинкта. Он явно не думал, не рассчитывал. Просто рванулся вперед, толкая ее корявым, неуклюжим движением в сторону от траектории.
Шар не попал ей в голову или грудь, как, вероятно, изначально планировалось. Он врезался ей в левое плечо, в то самое место, где начиналась рука.
Раздался негромкий, чавкающий звук, как от удара раскаленным докрасна железом по мокрому мясу. Пламя будто вжалось в ткань праздничного платья, прожигая ее мгновенно, и углубилось в плоть.
Тетя Катя издала звук, которого я от нее никогда не слышал: высокий, пронзительный, полный нечеловеческой, животной агонии. Ее тело дернулось, как у подстреленной птицы, она свалилась со скамьи на землю, хватаясь за обожженное, дымящееся плечо здоровой рукой, не в силах даже дотронуться до чудовищной раны.
Кольцо красных мундиров стояло неподвижно, как стена. Ни один мускул не дрогнул на их лицах. Для них это было просто демонстрацией. Предупредительным, «мягким» выстрелом. Рутинной операцией по оказанию давления.
Топтыгин, не опуская руки, снова перевел свой каменный взгляд на меня. В его глазах не было ни злорадства, ни удовлетворения. Только холодный, деловой интерес.
— Следующий шар, — сказал он тем же ровным, бесцветным тоном, — не промахнется. Или ты перестанешь лгать. Сейчас.
Тиски ледяного ужаса сжали горло, сердце колотилось где-то в висках и в ушах, глухими, тяжелыми ударами заглушая хриплый стон тети Кати, доносившийся из-за стола.
Я смотрел на него, на его поднятую руку, на кончике указательного пальца которой уже начинал мерцать, набирая силу, второй огненный шар.
Его холодные глаза ждали. Ждали моего слова. Ждали моего выбора.
А выбора не было. Вообще.
Сказать правду, выдать Звездного — значило предать единственного человека, который увидел во мне что-то большее, чем рабочую скотину. Обречь его на смерть или на плен, который, я чувствовал, для него хуже смерти.
Солгать или промолчать — подписать смертный приговор тете Кате, дяде Севе, Фае. Возможно, даже остальным деревенским.
Мысль металась, как загнанный в тупик зверь, не находя ни щели, ни выхода. Они вырастили меня за деньги. Использовали как скотину. Ругали, били, унижали.
Но… они были единственной семьей, что я знал. Кровом. Едой. Пусть и скудной. Они не заперли меня, не выгнали на улицу.
Звездный… он стал первым моим настоящим другом. Первым и единственным учителем.
Разорваться пополам было бы легче. По крайней мере, это был бы конец.
Но в этот миг в моей голове, прямо посреди этого клокочущего хаоса страха, боли и отчаяния, прозвучал голос. Не снаружи, не через уши — его не слышал никто вокруг.
Он возник внутри черепа — ясный, твердый и знакомый до мурашек по коже. Голос Звездного. Но лишенный привычной надменности, грубости, даже усталости.
«Не шевелись. Не меняй выражения лица. Слушай».
Я едва не подскочил, не дернулся от неожиданности. Но выученное годами скрытности, привычкой прятать настоящие эмоции тело среагировало раньше сознания.
Я остался неподвижен, лишь глаза, наверное, чуть расширились, но это можно было списать на страх. Постарался дышать так же, как дышал мгновение назад, — часто, прерывисто, через приоткрытый рот. Пот стекал по вискам.
'Что бы ты сейчас ни сказал им, — продолжал голос в голове, ровный и безжалостный, как счет, — тебя в итоге убьют. Контакт со мной — это смертный приговор для любого в их глазах. Живую улику устраняют. Всегда. Это аксиома. Твоих… так называемых родных, — в голосе на миг, мелькнула едва уловимая, острая искра, кажется, презрения к этому слову, — скорее всего, ждет пожизненное заключение.
Я видел, как палец городского дрогнул, рыжий шар на его кончике стал ярче, гуще, в его ядре заплясала искра. Времени на раздумья не было. Совсем.
«Но у тебя есть шанс их спасти. Очень маленький. Призрачный. Слушай внимательно. Тот ублюдок в красном, что стоит перед тобой и корчит из себя грозу, — не главная проблема. Он пешка. Их главный, тот, кто отдал приказ, висит сейчас в небе прямо над деревней. Он наблюдает. И он, как и все они, до дрожи в коленях боится меня. Боится настолько, что послал вперед этот расходный материал, чтобы выяснить наверняка: жив ли я, и если жив, то где и в каком состоянии. Чтобы