Глава 22
Слова Звездного, холодные и четкие, еще висели в моем сознании, но тело уже действовало, подчиняясь выбранной отчаянной роли. Я сглотнул комок в горле, сделал шаг вперед, отрывая взгляд от тети Кати, которая корчилась на земле, прижимая к обугленному, дымящемуся плечу здоровую ладонь, и уставился прямо в равнодушные глаза начальника городских.
— Я… я покажу, где он, — голос мой дрогнул. Я нарочно дал ему сорваться на полуслове, вложив в него всю сдавленную горечь и животный страх, которые и правда клокотали внутри, смешиваясь с леденящей ясностью от голоса в голове. — Человек со звезды. Я его прятал. В лесу. Но мои… — резко, почти судорожно кивнул в сторону главного стола, где дядя Сева с лицом, искаженным ужасом, пытался приподнять тетю Катю, а она издавала короткие, хриплые стоны, сквозь которые пробивались слова: «Горит… все горит…», — они ничего не знают. Никогда не знали. Я им ничего не говорил. Клянусь. Только я. Если я вам помогу… если я все покажу… вы их не тронете? Дадите им уйти? Обещаете?
Я сделал свою лучшую попытку изобразить паническую, детскую надежду. Глаза расширил, губы подрагивали.
Топтыгин медленно, почти лениво опустил руку. Маленький огненный шар на кончике его указательного пальца погас, рассеявшись в ночном воздухе с легким шипящим звуком, как капля воды на раскаленной плите.
Его лицо — узкое, с резкими скулами и тонкими губами — не изменилось, но в этих серых глазах что-то мелькнуло. Не радость, не злорадство. Удовлетворение.
— Если твоя информация подтвердится и приведет к поимке цели, — произнес он ровно, отчеканивая каждое слово, как служащий, зачитывающий параграф устава, — твою семью не тронут. Они будут допрошены стандартным образом и отпущены. При условии их полной лояльности и отсутствия дальнейших контактов с государственными преступниками. Тебя ждет то же самое.
Я знал, что он лжет. Но я должен был играть. Играть так, чтобы поверил не только этот каменный человек, но и тот, невидимый, что висел где-то в черноте над нами.
Кивнул — быстро, несколько раз, изобразив облегчение, которого не чувствовал. Потом намеренно потупил взгляд, будто собираясь с мыслями, с силами, пряча «искренние» слезы, которые навернулись мне на глаза от напряжения и ярости.
— Его убежище в лесу. Недалеко от того места, где звезда упала. Я проведу вас. Там есть тропа… не очень заметная.
Я сделал шаг в сторону выхода с площади, к переулку, ведущему к воротам, но потом резко остановился, будто вспомнив что-то очень важное. Повернулся обратно к начальнику, изобразив на лице новую волну беспокойства.
— Подождите! Чтобы он ничего не заподозрил… Если мы просто придем толпой, он может понять. У него… способы чувствовать. Он не как мы. Он слышит… другое.
Топтыгин сузил глаза. Его тяжелый изучающий взгляд впился в меня, будто пытался прощупать каждую ложбинку мысли.
— Что ты предлагаешь?
— Мне нужно взять кое-что из дома нашего лекаря. Траву. Рванку, сушеную. Я уже давно крал ее у лекаря понемногу и носил ему, — я заговорил быстро, с нарочитым, лихорадочным волнением, вплетая крупицы правды (про целебные свойства рванки, про рану Звездного) в удобную ложь. — У него на груди… страшная рана. От падения. Глубокая, черная, никак не заживает. Рванка немного снимает боль, помогает крови свернуться, он сам говорил. Если я приду без нее, с пустыми руками, он сразу поймет, что что-то не так. Заподозрит. Может сбежать или… или приготовиться.
Я стоял, сжимая и разжимая кулаки, изображая парня, который боится не только за себя, но и за успех операции. Это звучало убедительно. По крайней мере, я на это надеялся.
Топтыгин пару секунд молча смотрел на меня, его взгляд скользнул по лицу, по дрожащим рукам. Потом он коротко, почти небрежно кивнул.
— Разумно. Веди.
Он махнул рукой — короткий, отточенный жест. Двое бойцов в красных мундирах, стоявших ближе всех, тут же, без лишней суеты, вышли из общего строя и встали по бокам от меня, на расстоянии вытянутой руки.
Они не схватили меня, не приковали. Просто заняли позиции, из которых могли мгновенно перехватить любое движение. Сам начальник сделал шаг вперед, встав прямо за моей спиной.
Еще восемь бойцов отделились от общего кольца и бесшумно двинулись за нами, образуя плотный клин. Остальные остались на площади, продолжая держать в безмолвном страхе оцепеневших деревенских.
Я мельком, краем глаза, увидел, как Фая, все еще стоя у стола, смотрела мне вслед. Ее лицо в прыгающем свете факелов было нечитаемым. Ни ненависти, ни сочувствия, только глубокая, отстраненная напряженность.
Мы быстро, почти бесшумно пересекли площадь, свернули в узкий темный переулок между двумя избами. Тень сомкнулась над головой.
Дом лекаря стоял на самом отшибе, рядом с покосившимся хлевом. Дверь, как обычно, была не заперта — в деревне не воровали друг у друга.
Толкнул ее, и запах трав ударил в нос — густой, сложный коктейль из сушеной мяты, полыни, ромашки и чего-то еще горького, лекарственного. Внутри было темно, только слабый отсвет от площади пробивался в маленькое окно.
Я вошел, бойцы остались на пороге, перекрыв проем своими плотными фигурами. В полутьме, которая для меня была ярким днем, быстро нашел нужные пучки, висевшие под потолком на грубой бечевке.
Сорвал один, пусть и самый большой, чтобы не выглядело подозрительно, — будто и вправду ворую понемногу. Скомкал сухие стебли и листья в руке, почувствовав знакомый, горьковатый запах. Сердце бешено колотилось, но пальцы не дрожали.
— Все, — сказал, выходя обратно на улицу и показывая смятый пучок.
Начальник оценивающе глянул на траву в моей руке, потом на мое лицо. Ничего не сказал. Просто кивнул в сторону выхода из деревни.
— Веди. Без задержек.
Мы двинулись к главным, дубовым воротам. Часовые, выставленные после заката, — двое деревенских парней из ополчения, — при виде красных мундиров