На улице уже светало. Небо на востоке порозовело, окрашивая верхушки деревьев в нежные, ускользающие тона. Ночь отступила, а с ней и самая жуткая опасность.
Я быстро пересек лесополосу и вышел к реке. Синявка здесь текла спокойно, ее вода была ледяной, даже летом не успевая как следует прогреться.
Пошел вброд в знакомом мелком месте, не замедляя шага и чувствуя, как холодная вода заливается в дыры на штанинах, обжигая кожу. Холод на миг прояснил голову, смывая остатки сна и усталости.
Потом бежал через поле, оставляя за собой темный, прерывистый след. Впереди высился частокол деревни, бревна темнели от влаги. Сторожевые вышки были пусты — ночная стража уже разошлась по домам.
Я свернул к скрытому в зарослях лопуха и крапивы месту у самого края ограды. Там, внизу, между двумя подгнившими бревнами, зияла дыра. Когда-то нашел ее случайно, а потом потихоньку расширил и укрепил, прикрыв сверху старыми ветками и пластом дерна. Тетя Катя так и не узнала о моем тайном ходе.
Опустившись на колени, огляделся по сторонам, отодвинул тяжелую маскировку и прополз под частоколом, вылезая уже на своем участке. Отряхнул с колен влажную землю и старательно примял скомканную дернину на место.
Осторожно пробрался по краю участка, чтобы не попадать в поле обзора из окон, и подошел к дому якобы со стороны калитки. В этот момент дверь с силой распахнулась, ударившись о стену.
На пороге стояла тетя Катя. Но не та, вечно раздраженная и злая, которую я знал. Ее лицо было серым от усталости, глаза красными и припухшими от бессонницы, а в руках она бессознательно мяла и скручивала края фартука в тугой жгут.
Увидев меня, замерла на секунду, будто не веря своим глазам, а потом стремительно бросилась ко мне через двор, схватив за плечи так крепко, что я аж подался назад. Ее пальцы впились в меня с неожиданной, почти болезненной силой.
— Сашка! Ты… ты живой? Целый? — ее голос срывался, звучал хрипло. — Господи, с тобой все в порядке? Ранен? Говори же, чучело! Не молчи!
Глава 4
Отшатнулся от неожиданности, пытаясь вырваться из ее хватки. Прикосновение не было грубым, но в нем сквозила какая-то лихорадочная тревога.
Я видел, как она судорожно осматривает мою порванную, грязную одежду. Ее глаза бегали по моему лицу, по рукам, по ногам.
— Я… я в порядке, тетя, — выдавил, ошеломленный. — Целый.
Она всмотрелась в мое лицо пристальнее, и напряжение в ее плечах немного спало. Пальцы разжались, но меня не отпустили полностью, продолжая держать за плечи.
Та искренняя, испуганная забота, что светилась в ее глазах мгновение назад, стала угасать, сменяясь привычной суровостью, но без обычной злобы. Казалось, она сама не понимала, что с ней происходит.
— Федя с Фаей вчера вернулись… уже после того, как ворота на запор закрыли, — заговорила тетя, переводя взгляд куда-то за мою спину. — Только тогда я и узнала, что они… что они там с тобой вытворили. Я Федю… я ему всыпала по первое число, поверь. Ремнем, как следует. Побежала к старосте — умолять, чтобы кого за тобой послал. А он ни в какую. Говорит, ночь на дворе, Звери — никого не выпущу. Сказал, утром разберемся.
Она сделала паузу, сглотнув ком в горле.
— А потом эта звезда… пролетела, грохот был на весь лес. Сотник поднял тревогу, отряд собирать стал. Я к нему. Умолила, чтоб заодно и тебя забрали, если найдут. Они к тому дереву пришли… а тебя нет. Только веревка порванная валяется. Все подумали… — Она не договорила, снова посмотрев на меня с тем же странным, несвойственным ей беспокойством, в котором смешались вина и облегчение. — Ну? Где ты был? Что с тобой случилось-то? Говори!
По спине пробежал холодок. Врать я не умел, тем более тете Кате, которая всегда чуяла ложь за версту по малейшему дрожанию голоса или отведенному взгляду.
Но сказать правду — о Звездном, о силе, о волке — значило потерять все в один миг. Я посмотрел на землю у своих ног, на размокшую грязь двора и начал говорить без лишних подробностей, стараясь, чтобы голос звучал ровно и устало.
— Ветка, на которой я висел… она сломалась. От той звезды. Я упал. Хотел бежать к мосту, к деревне, но оттуда донесся вой. Не один, много. Целая стая.
Я поднял на нее глаза, пытаясь выглядеть испуганным, и это было нетрудно. Живое воспоминание о том ночном лесе, о каждом шорохе и о том огромном Звере вправду заставляло сердце сжиматься даже сейчас.
— Я побежал вдоль реки. В другую сторону. Как нас на уроках учили. Нашел яму, залез в нее, закидал себя ветками, листьями — чем попало. Сидел там не шевелясь, пока не рассвело и все не затихло. Потом пошел домой.
Замолчал, ожидая града вопросов, насмешки или крика, что я все выдумал. Но тетя Катя лишь тяжело вздохнула, и ее плечи опустились.
Моя история оказалась на удивление правдоподобной, да и желания не верить мне у нее, похоже, не было.
— Испугался, наверное, сильно? — спросила она, и в ее сдавленном голосе снова мелькнуло что-то похожее на участие, на ту самую редкую искру, что я видел прошлым днем после падения с крыши.
Я пожал плечами, глядя мимо нее на закопченную стену избы.
— Не особо. Было некогда бояться. Бежать надо было.
Она фыркнула. Это был знакомый, почти обыденный звук, вернувший нас в привычные рамки. Она приняла мой ответ за детскую браваду, за которую обычно могла и затрещину дать, но, наверное, так мне было даже лучше.
— Ладно, черт с тобой. Иди спать. Сегодня отдыхаешь. — Она резко повернулась к дому и повысила голос — явно, чтобы услышали внутри, — Всю твою работу сегодня будут делать Федя с Фаей! Чтобы неповадно было людей на ночь в лесу вешать! Поняли⁈
Из приоткрытой двери донесся невнятный, возмущенный возглас, но тетя Катя лишь грозно уперла руки в бока. Услышав это, я не смог сдержать легкой, торжествующей ухмылки, которую спрятал, опустив голову.
Мысль о том, что Федя будет таскать тяжелые ведра с водой и чистить вонючий хлев вместо меня, а высокомерная Фая — полоть грядки, согревала сильнее любого солнца. Это была маленькая, но такая сладкая победа. Пусть даже не совсем моя.
Я кивнул, не