– Я понимаю, что ваши мотивы… гхм… похвальны. – Преподобный Сталлинг почувствовал себя человеком широких взглядов – в особенности поскольку в глубине души не верил, что её мотивы похвальны.
Он знать не знал, зачем она здесь, но был уверен, что это не стоит доброго слова. Он порицал всё, чего не мог понять. Святая простота!
– Но ваш первостепенный долг – это мать. Вы нужны ей. Она умоляет вас вернуться, она простит всё, стоит вам только прийти домой.
– Очаровательная идея, – с задумчивым видом заметил Эйбел, разминая в руке табак.
Преподобный Сталлинг не обратил на него внимания.
– Она умоляет, но я, мисс Стирлинг, – преподобный Сталлинг вдруг вспомнил, что он посланник Иеговы, – я приказываю. Как пастор и духовный наставник, я приказываю вам вернуться домой – сегодня же. Берите шляпу и пальто, и мы тотчас уйдём.
Преподобный Сталлинг погрозил ей пальцем. Пред этим безжалостным пальцем она заметно поникла и упала духом.
«Она поддаётся, – подумал Ревущий Эйбел. – Уйдёт с ним. Какую неограниченную власть эти священники имеют над женщинами».
Вэланси была готова подчиниться преподобному Сталлингу. Ей нужно вернуться с ним – и сдаться. Она снова станет Досс Стирлинг и в оставшиеся ей дни или недели будет запуганным, бесхребетным существом, как и прежде. В этом её судьба – предначертанная безжалостным вознесённым пальцем. Она не могла избежать её так же, как Ревущий Эйбел – своего предопределения. Вэланси заворожённо смотрела на него, точно кролик на удава. Ещё одно мгновение… «Страх – это первородный грех, – неожиданно произнёс спокойный, тихий голос в самом дальнем уголке её сознания. – Практически любое зло на планете берёт начало в чьём-то страхе».
Вэланси подняла голову. Страх всё ещё сковывал её, но она пришла в себя. Она не подведёт этот внутренний голос.
– Преподобный Сталлинг, – медленно произнесла она, – в настоящий момент у меня нет никаких обязательств перед матерью. Она в полном порядке. У неё есть поддержка и общество, в которых она нуждается. Я ей нисколько не нужна. Зато нужна здесь. Здесь я и останусь.
– Молодчина, – одобрительно проговорил Ревущий Эйбел.
Преподобный Сталлинг опустил палец. Невозможно продолжать грозить пальцем вечно.
– Миссис Стирлинг, неужели нет ничего, что могло бы на вас подействовать? Вспомните своё детство…
– Прекрасно помню. И терпеть его не могу.
– Вы представляете, что скажут люди? Что они уже говорят?
– Могу вообразить, – пожала плечами Вэланси. Страх вдруг отпустил её. – Не зря же я годами слушала сплетни на дирвудских чаепитиях и кружках рукоделия. Но меня не волнует, что они говорят, преподобный Сталлинг, – даже самую малость.
На этом преподобный Сталлинг ушёл. Девушка, которую не волнует общественное мнение! Для которой священные семейные узы ничего не значат! Которая ненавидит собственное детство!
Затем пришла кузина Джорджиана – по собственному почину, потому что никто бы даже не подумал, что из этого может выйти толк. Она застала Вэланси, в одиночестве пропалывающей маленькую овощную грядку, которую та сама и посадила, и испробовала все шаблонные мольбы, которые только пришли ей в голову. Вэланси терпеливо её выслушала. Кузина Джорджиана не такая уж и скверная. Затем она сказала:
– Ну, раз уж ты с этим покончила, Джорджиана, можешь рассказать, как приготовить треску в сливках так, чтобы она не стала густой как каша и солёной как Мёртвое море?
* * *
– Нам просто нужно подождать, – резюмировал дядя Бенджамин. – В конце концов, Сисси недолго осталось. Доктор Марш говорит, это может случиться в любой момент.
Глава 20
Когда Эйбел Гэй выплатил Вэланси жалованье за первый месяц – платил он исправно, чеками, отдающими табаком и виски – Вэланси отправилась в Дирвуд и потратила всё до последнего цента. Она купила на распродаже прелестное платье из зеленого крепа с поясом, расшитым малиновыми бусинами, пару шёлковых чулок и маленькую гофрированную зеленую шляпу с пунцовой розой на тулье. Она даже купила несуразную ночную рубашку с лентами и кружевом.
Дважды она проходила мимо дома на Элм-стрит (Вэланси никогда не вспоминала о нём как о «родном доме»), но никого не увидела. Этим чудесным июньским вечером мать наверняка раскладывает пасьянс и жульничает. Вэланси знала, что миссис Фредерик жульничает. Она никогда не проигрывала. Большинство идущих навстречу Вэланси людей строго глядели на неё и с прохладным кивком проходили мимо. Никто не остановился, чтобы поговорить.
Вэланси надела зелёное платье, когда вернулась домой. И сняла его. Она чувствовала себя ужасно голой с этим глубоким вырезом и короткими рукавами. А низкий малиновый пояс вокруг бёдер казался совершенно неприличным. Она повесила платье в шкаф, решив, что выбросила деньги на ветер. У неё никогда не хватит смелости его надеть. Выпады Джона Фостера касательно страха на этот раз не подействовали. Здесь привычка и обычай по-прежнему не потеряли своей власти. И всё же она вздохнула, когда спускалась в старом шёлковом платье цвета нюхательного табака встретить Барни Снейта. Эта зелёная вещица очень ей шла – как она успела заметить, бросив в зеркало один стыдливый взгляд. В том платье её глаза казались необычными драгоценными камнями, а пояс придавал скромной фигуре совершенно другой вид. Как бы ей хотелось его надеть! Но о некоторых вещах Джон Фостер не имел ни малейшего понятия.
По воскресеньям Вэланси посещала маленькую церковь свободных методистов [23] в долине на краю «отшиба» – лишённое шпиля маленькое здание на огороженном и заросшем клочке земли, окружённое соснами, ушедшими в землю могилами и замшелыми могильными плитами. Ей нравился здешний пастор. Простой и искренний. Обыкновенный старик из Порт-Лоуренса, он приплывал на маленькой винтовой лодке [24], чтобы устраивать бесплатные богослужения для людей с небольших ферм по ту сторону холмов, которые иначе никогда не услышали бы проповеди. Ей нравились незамысловатые службы и задушевное пение. Нравилось сидеть возле открытого окна и смотреть на сосновый лес. Паства неизменно оставалась маленькой. Свободные методисты были невелики числом, бедны и в большинстве своём необразованны. Но Вэланси любила эти воскресные вечера. Впервые в жизни ей нравилось ходить в церковь. Слухи, что она сделалась «свободной методисткой», доползли до Дирвуда и на сутки уложили миссис Фредерик в постель. Но Вэланси никем не сделалась. Она ходила в церковь, потому что ей там нравилось и необъяснимым образом становилось хорошо на душе. Преподобный Тауэрс непосредственно верил в то, о чём говорил, и это в корне меняло дело.
Странным образом Эйбел противился её посещению