Вэланси сняла и повесила в шкаф ночную рубашку из грубого небеленого хлопка с высоким горлом и длинными тесными рукавами. Надела нижнее бельё того же сорта, коричневое платье из крашеного льна, толстые чёрные чулки и туфли на резиновой подошве. В последние годы у неё вошло в привычку укладывать волосы перед зеркалом, опустив штору. Тогда морщины на её лице не казались такими заметными. Но сегодня она отдёрнула штору как можно дальше и пристально вгляделась в пятнистое зеркало с решимостью увидеть себя такой, какой её видят другие.
Результат оказался кошмарным. Даже красавица усомнилась бы в собственной привлекательности из-за этого резкого бокового света. Вэланси увидела прямые чёрные волосы, тонкие и короткие, вечно тусклые, несмотря на то, что каждый вечер она ровно сто раз – ни больше, ни меньше – проходилась по ним расческой и добросовестно втирала в корни средство Редферна для укрепления волос. Сегодня они были тусклее, чем когда-либо. Тонкие, прямые чёрные брови, нос, всегда казавшийся ей слишком крошечным даже для её маленького и угловатого бледного лица. Бесцветные, слегка приоткрытые губы, из-под которых виднелся ряд островатых белых зубов. Худощавая, не фигуристая, рост ниже среднего. Она как-то избежала семейных высоких скул, а её темно-карие глаза смотрели слишком мягко и мечтательно, чтобы казаться чёрными, и имели почти восточный разрез. Не считая глаз, она не была ни красавицей, ни дурнушкой – просто никакой, в чём она с горечью убедилась. Как чётко вырисовывались морщинки вокруг рта и глаз в этом безжалостном свете! И никогда прежде её узкое бледное лицо не выглядело настолько узким и бледным. Волосы она укладывала в стиле помпадур. Помпадур уже давно вышел из моды, но был в самом расцвете, когда Вэланси впервые начала делать причёски, и тетушка Веллингтон решила, что это ей в самый раз.
– Это единственное, что тебе идёт. У тебя такое крошечное личико, что просто необходимо его удлинить за счёт причёски, – говорила тётушка, всегда возвещавшая банальности как непреложную истину.
Вэланси мечтала о волосах, низко спадающих на лоб и взбитых над ушами, как это делала Олив. Но авторитетное мнение тётушки Веллингтон так подействовало на неё, что она никогда не решалась укладывать волосы иначе. Сколько же было всего, на что она не решалась!
Всю жизнь она чего-то страшилась, с горечью думала Вэланси. С самых первых воспоминаний, когда она до смерти боялась огромного чёрного медведя, жившего, по словам кузины Стиклз, в шкафу под лестницей.
«И всегда буду бояться… точно знаю… ничего не могу с собой поделать. Даже не знаю, каково это – не испытывать страх».
Бояться маминых приступов угрюмости, бояться обидеть дядю Бенджамина, бояться презрения тёти Веллингтон, бояться стать мишенью острот тёти Изабель, бояться неодобрения дяди Джеймса, бояться пойти против мнений и предрассудков семьи, бояться не соблюсти приличий, бояться высказать своё мнение, бояться нищей старости. Страх, страх, страх – он преследовал её повсюду. Он связывал и опутывал её стальной паутиной. Только в Лазоревом замке она находила временное убежище. А сегодня Вэланси не верилось, что у неё есть Лазоревый замок. Она никогда больше его не найдёт. Двадцатидевятилетняя, незамужняя, нежеланная – что общего у неё с неземной хозяйкой Лазоревого замка? Она навсегда выкинет всю эту ерунду из своей головы и посмотрит в лицо реальности, не отводя глаз.
Она отвернулась от неприветливого зеркала и выглянула в окно. Безобразный вид каждый раз становился для неё ударом. Раскрошившаяся ограда, полуразрушенный каретный сарай на соседнем участке, увешанный аляповатой, отчаянных цветов рекламой, а впереди – чёрная от копоти железнодорожная станция с кошмарными оборванцами, шатающимися поблизости даже в такой ранний час. Под проливным дождём всё выглядело хуже, чем обычно. Особенно чудовищная реклама «Сохраните девичью фигуру». Вэланси сохранила девичью фигуру. В том-то и проблема. Кругом не виднелось ни намёка на прекрасное – «прямо как в моей жизни», устало подумала Вэланси. Её минутная горечь прошла. Она приняла реальность так же безропотно, как и всегда. Она была одной из тех, кого жизнь всегда обходит стороной. И с этим ничего не поделаешь.
В таком расположении духа Вэланси спустилась к завтраку.
Глава 3
Завтраки всегда были одинаковыми. Овсяная каша, которую Вэланси на дух не переносила, тост, чай и ложка джема. Миссис Фредерик считала две ложки расточительством – но Вэланси, ненавидевшей и джем тоже, было всё равно. Холодная мрачная столовая казалась сегодня ещё холоднее и мрачнее; дождь ручьями стекал по стёклам; почившие Стирлинги в ужасных позолоченных рамах, превосходящих по размеру сами портреты, бросали со стен сердитые взгляды. И всё равно кузина Стиклз пожелала ей побольше таких счастливых дней!
– Досс, выпрямись! – единственное, что сказала ей мать.
Вэланси выпрямила спину и завела с матерью и кузиной Стиклз обычный разговор. Она никогда не размышляла над тем, что будет, если поднять другую тему. Она и так знала. Потому и не поднимала.
Миссис Фредерик обиделась на провидение за ливень, ниспосланный в тот день, когда ей хотелось сходить на пикник, поэтому завтракала в мрачной тишине – за что Вэланси была ей благодарна. А вот Кристина Стиклз, как обычно, безостановочно жаловалась на всё подряд: начиная с погоды, протекающего потолка в кладовке, цен на овсянку и масло – Вэланси сразу почувствовала, что слишком щедро намазала тост, – и заканчивая эпидемией свинки в Дирвуде.
– Досс наверняка её подхватит, – предрекла она.
– Досс не пойдёт никуда, где можно подцепить свинку, – отрезала миссис Фредерик.
Вэланси никогда не болела свинкой… и коклюшем… и ветряной оспой… и корью… и вообще ничем, кроме отвратительной ежегодной простуды. Её зимние простуды стали чем-то вроде семейной традиции. Кажется, ничто не способно было уберечь её от них. Миссис Фредерик и кузина Стиклз делали всё возможное. Однажды они заперли Вэланси дома с ноября по май, но одна простуда сменяла другую, пока к июню дело не закончилось бронхитом.
– В моей семье никто так не болел, – говорила миссис Фредерик,