Коты с их мудрыми, невинными мордочками сидели на перилах веранды, поедая лакомые кусочки, которые бросал Барни. И до чего же вкусно! Вэланси, среди всей романтики Мистависа, не забывала, что у мужчин есть желудки. Барни не уставал восхищаться её кулинарным искусством.
– Всё-таки, – признался он, – в сытных обедах что-то есть. Раньше я разом варил несколько дюжин яиц и съедал парочку, когда хотел перекусить – иногда с кусочком бекона и кружкой чая.
Вэланси наливала чай из древнего побитого оловянного чайничка Барни. У них даже не было сервиза – только разномастная надколотая посуда Барни и прелестный пузатый кувшин бирюзового цвета.
После еды они разговаривали часами – или сидели, не произнося ни слова ни на одном из языков. Барни попыхивал трубкой, а Вэланси беззаботно наслаждалась мечтами, глядя на далёкие холмы за Мистависом, где на фоне заката вырисовывались верхушки елей. Лунный свет исподволь заливал Миставис серебром. Тёмными силуэтами проносились летучие мыши, оттенённые бледным, золотистым закатным небом. Небольшой водопад, спускавшийся с высокого берега неподалёку, по какой-то прихоти лесных богов становился похожим на прекрасную женщину, манящую сквозь пряные, благоухающие вечнозелёные деревья. С другого берега раздавались дьявольские смешки Леандра. Как чудесно было сидеть здесь, ничего не делая в прекрасной тишине, пока по другую сторону стола дымил трубкой Барни!
Виднелось и множество других островов, но все они были достаточно далеко, чтобы им докучали соседи. К западу простиралась небольшая группа островков, которые они называли Островами Блаженных, в лучах восходящего солнца казавшихся россыпью изумрудов, а на закате – гроздью аметистов. Из-за размера они не подходили для построек, но по всему озеру распускались огни с других островов, а по берегам здесь разводили костры, струящиеся вверх к тенистым лесам и отбрасывавшие на воду огромные, кроваво-красные полосы. Чарующе звучала музыка то с одной, то с другой лодки – или с веранды большого дома миллионера, жившего на самом большом острове.
– Ты бы хотела жить в таком доме, Луна? – однажды спросил Барни. Он начал называть её Луной, и ей это очень нравилось.
– Нет, – отозвалась Вэланси, которая некогда мечтала о замке в горах, в десять раз превосходившем размерами «коттедж» миллионера, теперь сочувствовала несчастным обитателям дворцов. – Нет. Он слишком изысканный. Мне пришлось бы повсюду таскать его за собой. На спине, как улитке. Он владел бы мной – и душой, и телом. Мне нравятся дома, которые можно полюбить, обнять и приручить. Прямо как наш. Я не завидую Гамильтону Госсарду и его «лучшей летней резиденции в Канаде». Она великолепная, но совсем не похожа на мой Лазоревый замок.
Каждый вечер они видели, как вдали по полям проносится поезд. Вэланси нравилось смотреть на мелькающие окна и представлять, кто там едет, какие надежды и страхи он с собой везёт. Ещё она любила воображать, как они с Барни посещают танцы и званые ужины в островных домах, хотя на самом деле ей не хотелось туда идти. Они лишь раз появились на балу-маскараде в павильоне одного отеля на берегу озера, где провели чудесный вечер, но ускользнули на каноэ в Лазоревый замок ещё до снятия масок.
– Мне понравилось… но я не хотела бы попасть туда снова, – заметила Вэланси.
Барни часы напролёт проводил в чулане Синей Бороды. Вэланси никогда не заглядывала внутрь. Судя по запаху, он проводил эксперименты… или подделывал деньги. Ей казалось, что процесс подделки денег должен сопровождаться характерным запахом. Но она не терзала себя мыслями об этом. Вэланси не интересовали скелеты в шкафах Барни. Его прошлое и будущее её не касались. Только восхитительное настоящее. Остальное не имело значения.
Однажды он уехал на двое суток. Он спросил, не боится ли Вэланси оставаться одна, и та ответила, что не боится. Барни не рассказывал, где был. Она не боялась остаться одна, но чувствовала себя страшно одиноко. Казалось, она не слышала мелодии слаще, чем раздавшееся со стороны леса громыхание Леди Джейн, когда он вернулся. И его сигнальный свист с берега. Она сбежала вниз к причалу встретить его – прильнуть к нему, погрузиться в его жаркие объятия; они правда казались жаркими.
– Соскучилась, Луна?
– Как будто прошла тысяча лет с тех пор, как ты уехал, – призналась Вэланси.
– Я больше тебя не оставлю.
– Нет-нет, – запротестовала Вэланси, – оставляй, если захочешь. Я не вынесу мысли о том, что ты хотел уехать, но остался из-за меня. Чувствуй себя совершенно свободным.
Барни рассмеялся – с налётом цинизма.
– Нет такой вещи, как свобода, – проговорил он. – Только разные виды пут. И их относительность. Ты думаешь, что свободна, ведь избавилась от пут на редкость невыносимого свойства. Но свободна ли ты? Любовь ко мне – тоже путы.
– Какой поэт говорил или писал: «Кто на тюрьму себя обрёк, тот вовсе не в тюрьме»? [33] – мечтательно спросила Вэланси, прижимаясь к его руке, пока они поднимались по каменистым ступеням.
– Ты права, – отозвался Барни. – Единственная свобода, на которую остаётся рассчитывать – свобода выбирать собственную тюрьму. Но, Луна, – он остановился в дверях Лазоревого замка и оглядел всё вокруг: прекрасное озеро, обширные, тенистые леса, костры, мерцающие огоньки, – Луна, я рад снова быть дома. Когда я возвращался через лес и увидел огни собственного дома, горящие под старыми соснами… чего не видел прежде – о, моя девочка, как я был рад… рад!
Несмотря на доктрину Барни о путах, Вэланси считала, что они восхитительно свободны. Как чудесно ночью сидеть и смотреть на луну, если захочется. Опаздывать на обед – ей, которую всегда так строго бранила за минутное опоздание мать и корила кузина Стиклз. Сидеть за столом столько, сколько хочется. Оставлять хлебные корки. Вовсе не приходить домой поесть. Сидеть на нагретом солнцем камне и купать ноги в горячем песке. Сидеть без дела в прекрасной тишине. В общем, совершать любые глупости, какие только придут в голову. Если это не свобода, что же тогда?
Глава 30
Но не все дни они проводили на острове. Половина проходила в путешествиях по зачарованным землям Маскоки. Барни знал леса как свои пять пальцев и