Октябрь… с пышным великолепием красок вокруг Мистависа, которому теперь принадлежала душа Вэланси. Прежде она даже представить себе не могла нечто настолько прекрасное. Необычайный, красочный покой. Синее, ветром овеянное небо. Солнце, спящее на опушке этой сказочной страны. Длинные, полные грёз дни плыли мимо на каноэ вдоль берегов, подымаясь по золотым и алым рекам. Сонная, полная красная луна после осеннего равноденствия. Зачарованные бури, срывающие листья с деревьев и разбрасывающие их по берегам. Парящие тени облаков. Разве могли сравниться с этим чопорные и богатые земли за пределами «отшиба»?
Ноябрь… с таинственным колдовством в изменившихся деревьях. С тёмно-красными закатами и пылающей багряной дымкой за западными холмами. С прекрасными днями, когда суровые леса исполнялись красоты и грации в величественной безмятежности сложенных рук и закрытых глаз – днями, полными нежного, бледного солнечного света, который просачивался сквозь позднюю безлистную позолоту можжевельника и мерцал среди серых буков, освещая вечнозелёные заросли мха и омывая колоннады сосен. Ясные дни с безупречно бирюзовым небом. Дни, когда над пейзажем витала и мечтательно раскидывалась над озером изысканная печаль. Были и страшно тёмные дни с сильными осенними бурями, за которыми шли промозглые, сырые ночи с проливным дождём, когда в соснах смеялись ведьмы, а со стороны деревьев на материке раздавались прерывистые стоны. Но какое им дело? Старый Том построил крышу на славу, и камин не потухал.
– Тёплый очаг… книги… уют… убежище от шторма… наши коты на ковре. Луна, – спросил Барни, – стала бы ты счастливее с миллионом долларов?
– Нет… не была бы и вполовину так счастлива, как сейчас. Заскучала бы со всеми договорами и денежными обязательствами.
Декабрь. Ранний снег и созвездие Ориона. Бледные огни Млечного Пути. Началась настоящая зима: чудесная, холодная, звёздная. Как же Вэланси прежде ненавидела зимы! Скучные, короткие, однообразные дни. Долгие, холодные, одинокие ночи. Кузина Стиклз, которой бесконечно нужно было натирать спину. Кузина Стиклз, со странными звуками полощущая горло по утрам. Кузина Стиклз в слезах из-за цен на уголь. Мать – испытующая, вопрошающая, равнодушная. Бесконечные простуды и бронхиты… или страх перед ними. Мазь Редферна или фиолетовые пилюли.
Но теперь она любила зиму. Зима на «отшибе» была прекрасной… почти нестерпимо прекрасной. Дни ясного блеска. Вечера, подобные кубкам волшебного очарования – самого чистого сорта зимнего вина. Ночи с кострами звёзд. Холодные, изысканные зимние восходы. Чудесные ледяные папоротники на всех окнах Лазоревого замка. Лунный свет на берёзах во время серебристой оттепели. Косматые тени ветреными вечерами – рваные, искривлённые, фантастические. Великолепная тишина, суровая и ищущая. Усыпанные драгоценностями дикие холмы. Солнце, вдруг пробивающееся сквозь серые облака над широким, белым Мистависом. Ледяные серые сумерки, нарушаемые снежными шквалами, – уютная гостиная с гоблинами из каминного света и загадочными кошками казалась уютнее, чем когда-либо. Каждый час приносил новые чудеса и открытия.
Барни отвёз Леди Джейн в амбар Ревущего Эйбела и научил Вэланси ходить на снегоступах – после чего ей полагалось слечь с бронхитом. Но она не подхватила даже простуды. Позже сильно простудился Барни, и Вэланси выхаживала его, боясь, как бы болезнь не осложнилась пневмонией. Простуды Вэланси ушли туда же, куда уходят старые луны. Большая удача, ведь у неё больше не было мази Редферна. Она предусмотрительно купила баночку в Порте, но Барни с хмурым видом вышвырнул её в замёрзший Миставис.
– Не приноси больше эту адскую дрянь, – коротко велел он. В первый и последний раз он говорил с ней так резко.
Они выходили на длинные прогулки по молчаливому зимнему лесу и серебряным джунглям заиндевевших деревьев, повсюду находя очарование.
Порой казалось, что они идут по заколдованной земле, состоящей из хрусталя и жемчугов – такой белизной сияли поля, озёра и небо. Воздух почти пьянил свежестью и чистотой.
Однажды они замерли от восторга на узкой тропинке между рядами берёз. Каждая веточка, каждый сучок оказался очерчен снегом. Подлесок по обеим сторонам тропинки походил на сказочный лес, высеченный из мрамора. Тени, отбрасываемые бледным солнечным светом, казались тонкими и потусторонними.
– Пойдём, – повернулся Барни. – Нельзя осквернять всё это нашими следами.
Как-то вечером на дальнем конце поляны им повстречался сугроб, точь-в-точь похожий на прекрасный женский профиль. Но стоило подойти ближе, как это сходство терялось, прямо как в сказке. Сзади он казался странной бесформенной грудой. Но под определённым углом и с правильного расстояния профиль выглядел таким совершенным, что оба потрясённо вздохнули, увидев его оттенённое тёмной елью мерцание в угасающем зимнем закате. Низкий, аристократический лоб, прямой римский нос, губы, подбородок и волна щёк были вылеплены так, точно скульптору позировала какая-то древняя богиня, а бюст холодной, чудесной чистоты мог принадлежать самому духу зимних лесов.
– «Та красота, что воспевали в Греции, а в Риме рисовали» [38], – процитировал Барни.
– И никто, кроме нас, её не видел и не увидит, – прошептала Вэланси, которой порой казалось, что она живёт в книге Джона Фостера. Пока она оглядывалась, ей на ум пришёл отрывок из новой книги Фостера, которую Барни привёз из Порта – взяв с неё торжественное обещание не ждать, что он будет читать или слушать.
«Все оттенки зимнего леса до крайности хрупкие и неуловимые, – вспоминала она. – Когда короткий вечер угасает и солнце слегка касается верхушек холмов, по всему лесу распространяется изобилие – не цвета, но духа цвета. Повсюду ничего, кроме безупречной белизны, но кажется, точно на склонах, в лощинах и по изгибам лесных угодий смешиваются сказочные оттенки розового и лилового, опалы и гелиотропы. Вы уверены, что видели их, но стоит посмотреть в упор, как они исчезают. Краем глаза вы видите: вот он, прячется вон там, где только что не было ничего, кроме бледной чистоты. Лишь в момент захода солнца мелькает настоящий цвет. Тогда по снегу разливаются красные потоки, и обагряют холмы, реки, и бьют огнём по верхушкам сосен. Всего несколько минут изменчивости и разоблачения – и всё пропадает».
– Интересно, Джон Фостер когда-нибудь проводил зиму в Мистависе? – спросила Вэланси.
– Вряд ли, – усмехнулся Барни. – Люди, которые пишут подобную чушь, предпочитают сидеть в тёплом доме на какой-нибудь чванливой городской улице.
– Ты слишком строг к нему, – с упрёком сказала Вэланси. – Невозможно писать так, как в том фрагменте, который я читала тебе вчера, не видев этого собственными глазами… уверена, просто невозможно.
– Я не