Одна сторона кровати примыкала к окну. В крошечной комнатке для неё не нашлось другого места. Лёжа, Вэланси могла смотреть из окна и сквозь разлапистые сосновые ветви, касавшиеся стекла, видеть Миставис – белый и блестящий, как мостовая из жемчугов, или тёмный и жуткий в бурю. Порой сосновые ветки с дружеским приветствием стучались в стёкла. Она слышала тихий шипящий шёпот снега у самого уха. Иногда казалось, что весь мир снаружи погрузился в царство тишины; затем наступали ночи, когда ветер величественно шумел в соснах, звёздные ночи, когда он чу́дно и радостно свистел вокруг Лазоревого замка; задумчивые ночи перед бурей, когда он крался у самой кромки озера с низким, стонущим плачем, полным загадок и размышлений. Вэланси потратила множество часов, отлично подходящих для сна, на это восхитительное созерцание. Утром она могла отоспаться вдоволь. Никто не возражал. Барни собственноручно готовил завтрак, состоящий из яиц и бекона, а потом до обеда запирался в чулане Синей Бороды. Затем наступали вечера чтения и бесед. Они обсуждали всё в этом мире и ещё некоторое – в других мирах. И смеялись над шутками друг друга, пока по Лазоревому замку не прокатывалось эхо.
– Какой же у тебя красивый смех, – однажды сказал Барни. – Мне хочется смеяться, когда я его слышу. В нём есть что-то такое, будто бы раньше было много забавных вещей, но ты его сдерживала. Ты смеялась так до того, как оказалась в Мистависе, Луна?
– Честно говоря, я вообще не смеялась. Только глупо хихикала, когда казалось, что от меня этого ждут. Но теперь смех появляется сам собой.
Вэланси не раз замечала, что и Барни стал смеяться гораздо чаще, чем прежде, его смех изменился. Стал искренним. В нём больше не звучала та циничная нотка. Может ли человек, на чьей совести лежит преступление, вот так смеяться? И всё же он совершил что-то. Вэланси с равнодушием поняла, что именно. Он – недобросовестный банковский служащий. В одной из его книг она нашла старую вырезку из монреальской газеты, где речь шла об исчезнувшем банковском кассире. Описание подходило Барни – как и полудюжине других знакомых Вэланси мужчин, – и по ненароком брошенным им будничным замечаниям она поняла, что он неплохо знает Монреаль. Подсознательно она уже соединила все кусочки пазла. Барни работал в банке. Взял деньги для спекуляций – разумеется, намереваясь их вернуть. Но его затягивало глубже и глубже, пока побег не оказался единственным выходом. Подобное случалось со множеством мужчин. Он, уверяла себя Вэланси, не собирался поступать дурно. И, конечно, в газетной вырезке его звали Бернард [42] Крейг. Но Вэланси всегда казалось, что Снейт – псевдоним. Все это ничего не значило.
Той зимой случилась лишь одна несчастливая ночь. Уже в последних числах марта, когда снег почти сошёл, а Так и Сяк вернулись на свое законное место. После обеда Барни отправился на длинную лесную прогулку, сообщив, что при благоприятном раскладе вернётся к наступлению темноты. Почти сразу после его ухода началась метель. Ветер усиливался, и вскоре Миставис захватила одна из самых страшных зимних бурь. Она разрывала озеро и обрушивалась на маленький домик. Тёмный, злобный лес скалился на Вэланси: угроза сквозила в шелесте ветвей, в мрачном унынии скользящего в них ветра, ужас – в грохоте их сердец. Деревья на острове сжались от страха. Вэланси провела ту ночь, свернувшись калачиком на ковре возле камина, уронив голову на руки, когда не всматривалась понапрасну в эркерное окно, пытаясь разглядеть сквозь бешеный шквал ветра и снега то, что ещё недавно было голубизной Мистависа. Где же Барни? Потерялся на безжалостных озёрах? В изнеможении тонет среди обманчивых дорог нехоженых лесов? Вэланси пережила сотню смертей той ночью, заплатив сполна за своё счастье в Лазоревом замке. К утру буря утихла и горизонт расчистился; солнце восхитительным сиянием озаряло Миставис; к полудню Барни вернулся. Вэланси увидела его сквозь эркерное окно, он выходил из леса, тонкого и тёмного на фоне сияющего белого мира. Она не побежала ему навстречу. Что-то случилось с её ногами, и она упала на табуретку Банджо. К счастью, тот успел вовремя отпрыгнуть, топорща усы от негодования. Барни застал её там, она сидела, уронив лицо в ладони.
– Барни, я думала, ты погиб, – прошептала она.
Барни присвистнул.
– После двух лет в Клондайке, думаешь, меня погубит такая детская буря? Я провёл ночь в старой лесной лачуге. Холодновато, но достаточно уютно. Гусёнок! У тебя глаза – как дырки в прожжённом одеяле. Ты что, всю ночь сидела и переживала о таком бывалом лесном жителе, как я?
– Да, – ответила Вэланси. – Как иначе. Буря казалась такой свирепой. Кто угодно мог в ней потеряться. Когда… я увидела… как ты подходишь к дому… там… со мной что-то случилось. Не знаю что. Как будто я умерла и снова воскресла. Не могу описать по-другому.
Глава 33
Весна. Миставис стоял тёмный и мрачный неделю или две, а потом снова зажёгся сапфирами и бирюзой, сиренью и розами, смеясь сквозь эркерное окно, лаская аметистовые островки, колыхаясь под струями нежных, точно шёлк, ветров. Лягушки, малёнькие зеленые волшебницы прудов, болот и заводей, пели повсюду в долгих сумерках и до самой ночи; острова казались волшебными в зелёной дымке. Красота эфемерных диких деревьев в ранней листве; похожая на иней прелесть новой поросли на можжевельнике; принарядившийся лес с его весенними цветами, утончёнными, одухотворенными, родственными душе дикой природы; красный туман клёнов; ивы, украшенные блестящими серебристыми сережками; вновь зацветшие все забытые фиалки Мистависа; заманчивые апрельские луны.
– Только представь, сколько тысяч вёсен начиналось на Мистависе – и все прекрасные, – проговорила Вэланси. – Ах, Барни, посмотри на эту дикую сливу! Я хочу… я должна процитировать Джона Фостера. Есть отрывок в одной из его книг – я перечитала его тысячу раз. Наверное, он писал его перед таким же деревом, как это:
«Взгляните на молодую дикую сливу, которая по обычаю давно забытых времён украсила себя тонкой кружевной вуалью. Должно быть, её соткали пальцы лесных эльфов, потому что на земном станке никогда не совершить подобного. Клянусь, это дерево осознаёт свою красоту. Оно расцветает прямо на глазах – как будто его красота не самая эфемерная вещь в лесу, а самая избыточная: сегодня она есть, а завтра нет. Любой южный ветерок, шелестящий в ветвях, унесёт с собой целый ливень тонких лепестков. Но какое это имеет значение? Сегодня она королева диких мест, а