Моя жизнь – хрустальная слеза. В ней кружатся снежинки и, точно в замедленной съемке, бродят фигурки. Доведись мне хоть миллион лет разглядывать эту каплю, я бы так и не узнала, что это за люди и куда они идут.
Иногда я с тоской жду бури. Настоящей бури, которая меняет всё. Небо светлеет и темнеет так быстро, будто за час день четырежды сменяет ночь, деревья стонут, маленькие зверушки мечутся в грязи, темнеет, бушует стихия. Но воистину это бог – это он играет на гигантском органе в своем любимом соборе на небесах, бьет витражи, громыхает по клавишам, он есть совершенная гармония, совершенное ликование.
Несмотря на то что такая манера выражаться в устной речи мисс Баэз не свойственна, она, пусть и неосознанно, цепляется за порой искусственную и пустую невинность, буйство и способность удивляться – вечную примету юности. Конечно, именно эта открытость и уязвимость помогают ей «достучаться» до молодых, одиноких и не имеющих голоса, до всех тех, кто уверен, что никто больше не понимает, что такое красота, боль, любовь и братство. Сейчас, по прошествии лет, мисс Баэз иногда переживает, что стала для многих единственным воплощением всего истинного и прекрасного.
– Я сама не рада тому, что думаю об этом, – признается она. – Иногда я говорю себе: успокойся, Баэз, ты такая же, как все. Впрочем, и это мне тоже не нравится.
– Не у каждого есть такой голос, – нежно перебивает Айра Сэндперл.
– Ну, иметь свой голос – это неплохо, голос – это неплохо…
Она прерывается и долго разглядывает пряжку на туфле.
Теперь девушка, чья жизнь – хрустальная слеза, нашла свое место, место, где светит солнце, где можно ненадолго забыть всю неоднозначность этого мира, где все друг друга любят, где все нежны и откровенны. «Однажды мы сели в круг и по очереди рассказывали о себе, – говорит она. – И я обнаружила того мальчика… он сам в руки шел». Послеполуденное солнце чертит полосы на чистом деревянном полу, в ветвях кустарниковых дубов поют птицы, посреди комнаты на полу сидят красивые дети в пальтишках и слушают Айру Сэндперла.
– Айра, вы вегетарианец? – спрашивает кто-то лениво.
– Да, именно так.
– Расскажи им, Айра, – просит Джоан Баэз. – Это мило.
Он откидывается назад и смотрит в потолок. «Однажды я был в горах Сьерра-Невада, – он делает паузу. Джоан одобрительно улыбается. – Я видел, как прямо на голом камне растет величественное дерево, как оно тянется вверх. И я подумал, ну что ж, дерево, раз ты так хочешь жить, пусть! Хорошо! Я не буду тебя рубить. Не буду мучить. Всех нас объединяет одно: мы хотим жить».
– А как же овощи? – несмело спрашивает девушка.
– Ну, разумеется, я осознал, что пока я живу в этом теле, я не смогу полностью исключить насилие.
Темнеет. Все скидываются по пятьдесят центов на завтрашний обед. Кто-то зачитывает просьбу Наблюдательного совета округа Монтерей: жителей просят поднять американский флаг, чтобы показать, что «радикалов, коммунистов и трусов в этом округе нет». Кто-то вспоминает Комитет Дня Вьетнама и отколовшегося от них паренька, который приезжал в Кармел-Вэлли.
– Марв – самый настоящий сторонник ненасилия, – заявляет Айра. – Человек любви и чести.
– Сам он себя называл анархистом, – с сомнением в голосе перебивают его.
– Верно, – соглашается Айра. – Именно.
– Комитет Дня Вьетнама назвал бы Ганди буржуа?
– Ох, лучше у них спросить… но сами они живут очень буржуазно.
– Как точно сказано, – говорит мечтательный кудрявый блондин с фиолетовым стеклянным шариком. – Заходишь к ним в офис, и они такие недружелюбные, такие холодные…
Вся группа ласково улыбается ему. Небо успело стать того же цвета, что и стеклянный шарик, но никто не торопится собирать книги, журналы и пластинки, искать ключи от машин и заканчивать встречу. Когда студенты собираются уходить, Джоан уже ест руками картофельный салат прямо из холодильника, и все остаются, чтобы разделить с ней трапезу, побыть еще немного в доме, где им тепло.
Товарищ Ласки, КП США (м.-л.)
Майкл Ласки, также известный как М. И. Ласки, – молодой человек несколько сумрачного вида с глубоким пылким взглядом, короткой бородой и бледной кожей, которая особенно выделяет его в Южной Калифорнии. Необычной внешностью и безжалостной идеологической риторикой он напоминает растиражированный образ профессионального революционера, каковым по сути и является. Майкл Ласки родился двадцать шесть лет назад в Бруклине, ребенком переехал в Лос-Анджелес, на втором курсе бросил Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе и занялся организационной работой в Профсоюзе работников розничной торговли. Сейчас же он занимает пост Генерального секретаря Центрального комитета Коммунистической партии США (марксистско-ленинской), раскольнической группы сталинистов-маоистов, активной в Уоттсе и Гарлеме. Он твердо предан незыблемой доктрине, клеймящей традиционную Американскую коммунистическую партию «ревизионистской буржуазной кликой», Прогрессивную лейбористскую партию – троцкистами, «ревизионистскую клику под пятой Гаса Холла» – беспринципными лакеями буржуазии, которые предлагают мирные договоренности не «рабочим», а либеральным империалистам, а борца за гражданские права Рэпа Брауна – орудием, если не добровольным агентом правящего класса империалистов.
Не так давно мне довелось провести некоторое время с Майклом Ласки в книжном магазине Рабочего интернационала в Уоттсе, штаб-квартире КП США (м.-л.) на Западном побережье. Мы сидели за кухонным столом под флагом с серпом и молотом и портретами Маркса, Энгельса, Мао Цзедуна, Ленина и Сталина (Мао на почетном месте в центре) и обсуждали революцию, необходимую для установления диктатуры пролетариата. На самом деле мне была интересна не революция, а революционер, сидевший передо мной. При себе Ласки носил красную книжечку стихотворений Мао; разговаривая, он прилаживал книжку к краю стола то вертикально, то плашмя. Чтобы понять, кто такой Майкл Ласки, необходимо иметь особую восприимчивость к подобной компульсивной суете. Невозможно представить себе Ласки, который ест или спит. У него нет ничего общего с теми страстными личностями, которые обычно вступают в ряды «Новых левых». Майкл Ласки презирает реформаторов-уклонистов. Он считает, вслед за Мао, что политическую власть надо брать с оружием в руках, и настаивает на этом с какой-то бесстыдной и самоубийственной честностью. Одним словом, на карте американских левых партий он занимает экстравагантную, непопулярную и крайне непрактичную позицию, которая обрекает его на невыносимое одиночество. Он уверен, что в Америке есть «рабочие» и что, когда придет время, они «восстанут», но не анархично, а согласованно и сознательно. И еще он уверен, что «правящий класс» обладает самосознанием и демоническими